Присяга - Левиафан Кейн

Следом идёт просьба матери — не приказ, не сговор, не требование, а просьба вдовствующей императрицы оградить сына от трудов, ему не по силам; и возразить против такой бумаги нельзя решительно ничем, потому что написана она любовью, и всякий, кто станет спорить, будет спорить с материнской любовью на глазах у всей фамилии.

Дальше нужны сутки. Одни-единственные сутки, в которые государя не видит никто, кроме врачей и ближайшей родни, в которые дворцовый телеграф занят своими людьми, а караул во дворце стоит от полков, водимых дядею, и никто посторонний не входит и не выходит без его ведома.

И к исходу этих суток министрам показывают бумагу о временном поручении текущих дел управления впредь до выздоровления его величества, и поручают их наследнику — Георгию Александровичу, брату, двадцати трёх лет, который живёт в Абастумане, тяжело болен, приехать не может и, стало быть, править не в состоянии, а значит, при нём немедленно и совершенно естественно учреждается совет.

Значит, всё возвращается ровно к тому, с чего меня начали в первый вечер двадцатого октября, — только теперь не с моего согласия, а помимо него.

— Ники, — сказала Аликс. — Ты страшно побледнел.

— Замёрз.

Я взял её за руку.

— Аликс. Ты сейчас сделала для меня больше, чем все мои министры за три месяца. Я говорю это не в утешение. Ты принесла мне то, чего я не мог узнать никаким другим способом, потому что мне такого не скажут никогда.

— Это опасно? — спросила она прямо.

Врать ей было нельзя. Это я понял сразу и навсегда.

— Да.

— Что мне делать?

— Слушать дальше. Ничего не отвечать. И запоминать не мнения, а кто, где и при ком.

Она наклонила голову.

— И ещё. — Я подумал. — Если тебя спросят о моём здоровье прямо — отвечай спокойно и коротко, что я здоров, и не защищай меня. Защищают тех, на кого нападают.

— Хорошо.

— И последнее, Аликс, и это важнее всего. Что бы ты ни услышала обо мне в ближайший месяц — не приходи ко мне с этим при людях. Ни при дамах, ни при прислуге, ни при матушке. Дождись, чтобы мы остались вдвоём.

Она посмотрела на меня и, кажется, поняла больше, чем я сказал.

— Ты боишься, что я тебя выдам?

— Я боюсь, что тебя заставят повторить это при свидетелях. — Я взял её вторую руку. — Ты моя жена и по здешним понятиям — сторона заинтересованная. Всё, что ты скажешь в мою защиту, будет записано как беспокойство о моём здоровье. Молчание твоё записать нельзя.

Она подумала.

— Ники, это очень скверно устроено.

— Да.

— И давно ты так живёшь?

— С двадцатого октября.

— Тогда скажи, что мне делать, когда они заговорят снова.

— Спросить, кто тревожится и что он видел. Не спорить с ответом. Запомнить имена, время и кто стоял рядом.

Она отпустила мою руку и повторила, словно урок:

— Имя. Время. Свидетели.

— И никаких слов, что я здоров.

— Даже если это скажет твоя мать?

— Особенно тогда. Матушка будет защищать меня как сына. Им нужна именно мать, защищающая больного сына.

Аликс подошла к столу, взяла карточку от подарка, лежавшую под еловой веткой, и написала три слова по-английски, чтобы прислуга не поняла: name, hour, witnesses. Карточку спрятала в перчатку.

Через два дня на семейном завтраке Мария Павловна спросила её, правда ли Ники опять работал до четырёх утра. Аликс не ответила, что я здоров и что работал до двух. Она спросила:

— Кто сказал вам про четыре?

Мария Павловна назвала камердинера, затем поправилась и назвала даму, слышавшую от камердинера. За столом сидели восемь человек. Аликс перевела разговор на письма из Дармштадта, а вечером вынула из перчатки карточку и положила передо мной.

Имя. Половина двенадцатого. Восемь свидетелей.

Впервые слух пришёл ко мне не пересказом о том, что говорят все, а цепочкой из двух людей, которую можно было проверить. Я карточку не приобщил ни к какому делу. Положил в тетрадь между страницами за январь.

На следующий вечер она принесла ещё две. На первой стояло: «не спит», от дамы, слышавшей от лакея в Зимнем. На второй: «запретил министрам входить», первоисточник не назван, говорили за обедом у Сергея Александровича.

Первую мы проверили, никого не спрашивая. По книге дежурств свет в моём кабинете в ту ночь погас без четверти час, а в четыре его зажгли снова: истопник пришёл до смены караула. Лакей видел два света и сложил между ними бессонную ночь. Он не лгал, и дама не лгала. От правды слух отличался тремя часами темноты, которых не видел никто из них.

— Стало быть, мне надо поправлять их всякий раз? — спросила Аликс.

— Нет. Тогда всякий разговор сделается спором о моём здоровье.

Она села на подоконник, разложила три карточки веером, как раскладывают карты, и долго на них смотрела.

— Но их будет всё больше, Ники, — сказала она наконец. — Лакей, дама, ещё дама, восемь человек за столом. Если записывать каждого, ты скоро перестанешь доверять всей комнате — и каждый будет прав, потому что каждый скажет чистую правду о том, что слышал сам.

— А кто мне нужен?

— Мне кажется, важнее другой. Тот, кто первым назвал это болезнью. Это разные слова, и они не сами превратились одно в другое.

Вот за этим я и не додумался бы. Я считал бы цепочки и через месяц имел бы список из ста фамилий, из которых сто были бы ни при чём.

Дальше мы искали не пересказчиков, а место, где событие делалось диагнозом. Имя последнего в цепочке уничтожали, если он ничего не прибавил от себя; оставляли только тех, у кого слово менялось.

Таких мест оказалось три: гофмаршальская часть, дом Марии Павловны и канцелярия Владимира. Три дома, независимо друг от друга и в одни и те же дни подбиравшие одинаковые слова — переутомление, перемена, забота.

Слух перестал быть воздухом. У него стало три адреса.

Ни одного распространителя я не вызвал. Всякий вызов сам по себе доказал бы, что государь следит за разговорами в частных домах.

Цена этому обнаружилась не в бумагах и не сразу.