Присяга - Левиафан Кейн

вас ни в чём не виню и никуда не собираюсь переводить. Я просто хочу понять одну вещь и не могу. Скажите: вот эта ваша ведомость, которую вы сейчас держите. Что в ней?

Он опустил глаза на папку.

— Недоимка по окладным сборам, ваше императорское величество. По четырём губерниям, за третью треть года.

— Много ли выходит?

И тут случилось.

Он поправил очки — тем движением, каким поправляют их, чтобы посмотреть в бумагу, — и сказал совершенно другим голосом:

— Это как посмотреть. По ведомости — миллион двести. А если поделить на плательщиков, то выйдет по рублю с копейками на душу, и вот тут уже начинается разница.

— Какая разница?

— Государь, рубль с души — это два пуда ржи, ежели считать по нынешним нашим ценам, а они по губерниям расходятся, и я всегда беру ту, по какой в уезде покупали осенью. — Он сказал это просто, как говорят о вещи, известной всякому. — В губернии, где урожай был, два пуда — это неделя, и человек их отдаст не поморщившись. В губернии, где не было, это месяц, а случается, что и корова со двора. Сумма в ведомости стоит одна и та же, а взыскание выходит совсем разное, и по бумаге этого не увидишь никак.

Я молчал.

— У меня, изволите видеть, всякий раз три столбца, — продолжал он, и голос у него делался всё живее, а сам он начал слегка покачиваться с носка на пятку. — Первый — что причитается. Второй — что взято. Третий я веду для себя.

— Покажите мне эту тетрадь.

Он показал.

Это была толстая тетрадь в четвертушку листа, исписанная таким мелким и ровным почерком, что страница казалась серой, и без единой помарки на всём протяжении; на каждую губернию в ней приходилось по развороту, и развороты эти были расчерчены от руки, но с такой точностью, будто печатались.

Слева, на левой половине, стояли рубли, слово в слово. Справа шло то, что он называл переводом: пуды ржи на душу, число дворов, у которых за недоимку описали скотину, и, последним столбцом, число дворов, у которых после описи уплата прекратилась вовсе и уже не возобновлялась.

— Вот тут, — он ткнул чернильным пальцем, — тысяча восемьсот дворов описано. А вот тут, через год: из них семьсот перестали платить совсем. Их и описывать больше нечего.

— То есть взыскание съело плательщика.

— Съело, государь. — Он сказал это без всякой жалобы, как сообщают температуру воды. — Оно всегда съедает, если недоимка больше годового оклада. Это можно наперёд считать.

Я сидел на его стуле, в холодном полуподвале, где пахло сургучом и сохнущими валенками, и слушал сутулого человека с чернильными пальцами, который двенадцать лет вёл никем не спрошенную тетрадь, — и впервые за два месяца, прошедшие с двадцатого октября, понимал то, о чём при мне говорили.

Не «улавливал общий смысл». Понимал.

— Пётр Иванович. Умеете так со всяким счётом?

— Со всяким, где есть числа, ваше императорское величество.

Я положил на конторку принесённый отчёт по ревизии.

— Тогда переведите мне вот это.

* * *

Он взял его двумя руками, как берут горячее.

Прочёл оглавление. Перелистнул к ведомостям. Полистал назад. Всё это заняло минуты четыре, и все четыре минуты в департаменте никто не дышал.

Потом он сказал:

— Ваше императорское величество, тут не сорок одна тысяча.

— А сколько?

— Не знаю. Много.

— Почему не знаете?

— Потому что оно разнесено. — Он положил отчёт на конторку и стал показывать, водя пальцем, и голос у него опять переменился, сделался быстрым и деловым. — Извольте видеть. Один подряд, а платежи по нему — вот, вот и вот: по содержанию зданий, по случайным расходам и по особым надобностям. Три статьи, три ведомости, три разных итога. По каждой в отдельности сумма обыкновенная. Сложить их вместе никто не обязан, потому что они по разным книгам.

— И как вы увидели, что это один подряд?

— По датам, — сказал он. — Числа стоят рядом. Двадцать второе, двадцать второе и двадцать третье. Так не бывает, чтобы три разных дела платили в три дня по трём статьям в одну и ту же фирму.

— Фирма одна?

— Одна, государь. Только в двух местах она названа полностью, а в третьем сокращённо, и потому в свод попала как две разные.

Он перевернул страницу.

— И вот ещё. Часть проведена расходом прошлого года. Задним числом, по остаткам ассигнования. Это законно, ваше императорское величество, тем и хорошо: ревизия за три года смотрит подряды нынешние, а этот платёж лежит в закрытом году, куда она не заглядывает.

— Много так проведено?

— Не считал. Сейчас скажу приблизительно.

Он сел бы, если б было куда, и потому просто наклонился над конторкой, придвинул чистый лист, и я увидел, как он считает: без арифмометра, без бумажных столбиков, — почти в уме, только помечая узловые числа.

Минуты три.

— Тысяч триста, — сказал он наконец. — Может, триста двадцать. Врать не хочу, точно скажу за два дня.

Триста двадцать тысяч рублей.

Годовое жалованье тысячи трёхсот земских учителей. Или, если считать по его способу, — рожь. Много ржи.

— Пётр Иванович, — сказал я, — вы понимаете, кого вы сейчас назвали?

Вот тут он побелел.

Он молча смотрел на отчёт, и я видел, как до него доходит то, до чего он не додумывался, покуда считал: что фирма, которую платили трижды в три дня по трём статьям, подряжалась не у постороннего человека, что бумаги эти шли через министерство двора и что на них стоят подписи, разбирать которые ему до сегодняшнего дня не приходилось.

— Ваше императорское величество, — выговорил он, и опять тем, первым голосом, — я не смел бы никого обвинять. Я только числа сложил.

— Вы их и сложили. Обвинять буду я.

Он держался за край конторки.

— Пётр Иванович, слушайте меня внимательно. С завтрашнего дня вы служите при моей канцелярии. Дело у вас будет то же самое: переводить мне числа. Жалованье вам положат сверх нынешнего вдвое, но не в этом дело. Дело в том, что с завтрашнего дня вы человек не департамента, а мой, и всякий, кому вы понадобитесь, будет иметь дело со мной.

— Государь…

— Чином я вас не жалую, — сказал я. — Чин вас