Патримоний святого Петра - Дмитрий Чайка

подарки дарят. То бусы, то платье. Если даже раза два в неделю полежать, раздвинув ноги, то больше мужа заработать можно. А уж если три раза позовут… Проба старалась изо всех сил, потому как впереди замаячила сытая жизнь.

Дверь за женщиной закрылась, а за стеной послышалось невнятное бормотание и крики матери. Отец снова пьян. Марк поморщился. Он не понимал, что с этим делать, но старый пекарь уверенно спивался. Началось все достаточно безобидно, но последние дни у него словно резьбу сорвало. Он начинал с утра и заканчивал к вечеру. Тогда его отрубало, и он спал неподвижно, как колода.

Марк оделся и пошел в родительскую спальню. Открыл дверь и скривился. Тяжелый дух ударил ему в нос. Тит не только пил без просыпу, но и в термы больше не ходил. И, судя по пятнам на стенах, в туалет не ходил тоже.

Мать сидела на кровати и беззвучно плакала, уткнувшись в ладони. Худенькие плечи тряслись, а она всхлипывала, размазывая слезы по морщинистому лицу. Как будто полиняла, превратившись из цветущей женщины в прежнюю старуху, изможденную непосильной работой.

— Ма, ну ты чего? — спросил Марк. Он отодвинул отцовские ноги и сел рядом.

— Пьет, — всхлипнула Марцелла. — Без остановки пьет. Который день уже. Я сначала думала, ничего страшного. Пусть порадуется. А он…

— А почему пьет? — спросил Марк, который за перипетиями последних дней с родней почти не общался.

— Человеком себя больше не чувствует, — Марцелла вытерла слезы и посмотрела на сына тоскливым взглядом. — Теперь везде ты. А его нет нигде. Чуть что не так, к тебе идут. И пекари, и дочери. А недавно Фауста сказала, что не отец ее замуж выдавать будет, а брат. Он тогда и запил. Получается, зря жизнь прожил, раз теперь для своих детей пустое место.

— Да чтоб меня! — простонал Марк. — Вот я дура-ак!

— Не дурак ты, Марк, — вздохнула Марцелла. — Ты у меня страсть до чего умный. Только молодой еще. Не видишь людей вокруг себя. Как будто на коне несешься, а по дороге топчешь всех. Даже собственного отца стоптал и не заметил.

— Я исправлю, матушка, — обнял ее Марк. — Я все исправлю. Скоро уеду, все дела в пекарнях на него оставлю. Больше вообще не подойду к ним. Богом клянусь! И с Фаустой поговорю. Он уже утром в себя придет, обещаю.

— Да как же? — не поняла Марцелла. — Он ведь на ногах не стоит. С рассветом снова вином зальется.

— Я все устрою, — ответил Марк. — Обещаю, матушка. Не будет больше такого. Вот прямо сегодня и устрою…

1 Оэя — название ливийского города Триполи в финикийскую и римскую эпоху. Современное название закрепилось в 6–7 веке. Не читайте Википедию. Она врет.

2 Эфиопами называли чернокожих африканцев. Aethiops — заимствование из греческого Αἰθίοψ, буквально «обожжённое лицо». Наряду с «Aethiops» использовались чисто описательные прилагательные: niger и ater («чёрный»), fuscus («смуглый, тёмный»).

3 Речь идет о римском vitrum aureum, — стекле с заключённым между двумя слоями листом золота. Сохранились чаши, сделанные по такой методике. Технология утрачена в VI веке, повторить ее смогли только в XIX-м.

Глава 12

Феодор объявился в доме затемно, часа за два до восхода солнца. Управляющий пекарней колотил в дверь, будто за ним гналась банда плагиариев.

— Господин Тит! Господин Тит, беда! — кричал он, перепугав всю лестницу.

С третьего этажа кто-то сонно выругался и посоветовал пекарю провалиться к Плутону вместе со своей бедой. Немного погодя тот же, но уже более осмысленный голос посоветовал провалиться в Инфернум, прямо в объятия к Сатане.

Марк, спавший чутко, выглянул первым.

— Что стряслось? — спросил он зевая. — Печь развалилась?

— Хуже, господин, — Феодор нервно комкал в руках подол туники. — Хлеба поставить не можем. Тесто не тесто, зерно не зерно.

— И что не так с зерном? — поднял бровь Марк.

— Оно… не такое, — развел руками управляющий. — Я его в жернова пустил, а там не мука, а дрянь какая-то. Тесто липнет, как смола, не поднимается, да и хрустит на зубах, будто песку туда намешали. Три замеса испортили.

Тит спал тяжело, хмельным, беспамятным сном, но, услышав слова «тесто не поднялось» вышел в коридор, держась за стенку. В глазах его понемногу появлялась осмысленность. Марцелла всполошилась, зажгла лампу, запричитала было, но Марк остановил ее одним взглядом.

— Отец, — потряс он старика за плечо. — Отец, в себя приди. Беда у нас. Двести хлебов к рассвету нужны, а зерно пришло такое, что никто в толк взять не может, что с ним делать.

— Чего? Какое зерно? — Тит с трудом разлепил опухшие веки.

— Помоги, хозяин, сделай милость, — робко подал голос Феодор. — Мука как будто с песком выходит, тесто не держится. Всю голову сломали, да вот к тебе пришли. Больше не к кому.

Тит долго молчал, тер лицо ладонями, будто пытался стереть с него неделю пьяного угара.

— Может, полба? — спросил Тит, махнув матери рукой. Та принесла кувшин поски, и Тит припал к нему, выпив чуть не половину. — А зерно-то само видел? Не с колоском ли еще, в скорлупке?

— Так и есть, господин, — закивал Феодор. — Смесь пшеницы и полбы. В оболочках зерна, будто орешки. У нас мастера полбу раз пять за жизнь и видели. Ты сам знаешь, из Африки только пшеницу везут. Полба больше на кашу идет, да Галльским легионам на хлеб.

— Ну вот тебе и весь песок, — Тит сплюнул, с трудом переставляя негнущиеся ноги. — Дурьи вы головы, полбу не мелют в оболочке. Она не как пшеница голая, что от колоса сама отваливается. Полбу на гумне обмолотили только, а зернышко в своей скорлупке так и осталось. Оттого она и хранится хорошо, не плесневеет по дороге. А в жернова так пихать — все равно что орехи со скорлупой на муку молоть.

— Да что же делать, хозяин? — растерялся Феодор. — Выручай!

— Вот олухи! — Тит зигзагами пошел к лестнице, отталкиваясь от стен. — Мало колотушек от отцов получили. Пойдем, покажу, пока вы весь запас не испортили.

В пекарне старый мастер первым делом велел натаскать зерна к печи, туда, где уже разожгли огонь.

—