Мир Тьмы 1: Первая кровь (First Blood) - Shin Mao Ren

— Почему?

— Потому что я любопытный. — Он снова улыбнулся. — И скучающий. Ты — самое интересное, что случилось в этом болоте за последние пятьдесят лет.

Я рассмеялся — впервые за несколько дней. Каэль был странным, но в его странности не было угрозы. Только любопытство. И — одиночество. Знакомое, глубокое, такое же, как у меня.

— Ты живёшь один? — спросил я.

— Все мы живём одни по-настоящему, — тихо ответил он. — Даже в Сети. Особенно в Сети. Слишком много голосов — значит, ни одного настоящего. — Он отступил в тень. — Я приду ещё. Практикуй фильтры. И учись быть тихим. Твой «интерфейс» слишком громкий. Спокойной ночи, Артур.

Он исчез. Не через Obfuscate — просто шагнул в тень и перестал быть. Как будто его никогда не было.

Но в Сети — на самой границе восприятия — ещё долго резонировало эхо его присутствия, как последний аккорд затихающей музыки.

Я поднял стул. Сел. Посмотрел на свои руки — бледные, неподвижные, вампирские. Подумал: «Я больше не один. Это хорошо? Или плохо?»

«Запись в журнале: Контакт подтвержден. Каэль — представитель клана, обладает уникальным типом восприятия. Вывод: Моя текущая стратегия "открытого транслятора" крайне уязвима. Нужно срочно переходить к изучению методов маскировки сознания».

Сеть не ответила на мои мысли. Но я чувствовал: она всё еще слушает.

Глава 18. Подвал Пустого Чертога

На седьмую ночь мне пришлось столкнуться с самой сутью моего клана. Малкавиан — это не просто вампиры с повышенной интуицией. Это люди, чья связь с реальностью была разорвана и заменена чем-то другим. И когда ты впервые попадаешь в их «логово», твой мозг пытается обработать поток данных, для которого у него нет ни одного готового алгоритма.

Пустой Чертог находился в часе пути от Скриптория — старый особняк, заброшенный смертными лет пятьдесят назад и занятый Малкавианами уже несколько десятилетий. Снаружи он выглядел как типичные руины: осыпавшаяся штукатурка, проваленная крыша, заколоченные окна. Но под ним скрывалась иная реальность: целая система подземных залов, соединённых туннелями, вырытых ещё до того, как наверху построили особняк.

Силас привёл меня туда на седьмую ночь.

— Это формальное собрание, — предупредил он, когда мы подходили к входу. Его голос был непривычно серьезен. — Раз в месяц все Малкавиан региона собираются… ну, не все. Те, кто способен выносить общество. Остальные остаются в своих норах. Но сегодня — ты — главный пункт повестки.

— Меня будут судить?

— Тебя будут оценивать. — Он поправил мой плащ — серый, как у него, только новее. — Говори мало. Слушай много. Не смотри никому в глаза дольше трёх секунд. Если кто-то заговорит с тобой через Сеть — отвечай только через Сеть. Не показывай страх. Зверь чует страх, а Малкавианы чуют всё.

— А если я почувствую угрозу?

— Не действуй. Только наблюдай. Я буду рядом.

Мы спустились по винтовой лестнице — каменные ступени, стёртые поколениями ног, казались ледяными даже сквозь подошвы. Где-то внизу горели свечи — десятки, сотни, их жёлтый свет отражался от влажных стен, создавая ощущение, что ты идёшь не в подвал, а в чрево гигантского, золотого зверя.

Зал открылся внезапно.

Высокий потолок терялся в темноте; колонны из грубо отёсанного камня уходили вверх, как корни перевёрнутого дерева. Пол был покрыт коврами — старыми, выцветшими, пахнущими пылью и вечностью. Вдоль стен стояли скамьи и кресла — разномастные, принесённые сюда за десятилетия разными обитателями. А в центре, вокруг низкого каменного стола, сидели они.

Малкавиане.

«Внимание: сенсорная перегрузка. Уровень Auspex: критический. Попытка фильтрации… ошибка. Данные не поддаются классификации».

Их было около дюжины. В плащах, в лохмотьях, в шёлке, в кольчуге — кто в чём. Старые и молодые, мужчины и женщины, красавцы и уроды. И каждый — ходячий калейдоскоп восприятия. Auspex, включённый даже в пассивном режиме, захлёбывался от сенсорной перегрузки.

Вот этот — седой старик с белыми глазами — видел звук. Я понял это, когда он повернулся на шёпот Сети так, будто шёпот был яркой вспышкой света. Синестезия. Для него мои шаги не были звуком — они были цветными разводами в пространстве.

Вот эта — молодая женщина в изорванном платье — одержима числами. Её губы шевелились безостановочно, и я расслышал: «Сто сорок четыре… двенадцать на двенадцать… шесть на четыре… двадцать четыре…» Нумерология. Для неё мир был уравнением, и я — новая переменная.

Вот этот — лысый мужчина с кожей, покрытой шрамами, — верит, что он мёртв и всё вокруг — предсмертная галлюцинация. Я видел, как он щипает свою руку, и на его лице — разочарование. «Всё ещё здесь», — прошептал он.

Вот этот — юноша в шёлке — говорил со своей тенью. Тень отвечала. Или ему казалось, что отвечала. Голос тени был тоньше, злее, и он называл юношу «хозяин». Или «предатель».

А вот эта — старуха в траурном платье — плакала, не останавливаясь. Слёзы текли по её морщинистым щекам, но выражение лица оставалось спокойным. «Я оплакиваю тех, кто ещё жив, — прошептала она, когда я проходил мимо. — Тех, кого я убью через сто лет. Лучше плакать сейчас.»

Я шёл через зал, и каждый взгляд, брошенный на меня, ощущался как прикосновение. Сеть вибрировала от их коллективного внимания. Десятки голосов перешёптывались обо мне, создавая гул, похожий на рой насекомых:

«Аномалия… новый… девятое поколение… Силас выбрал его… почему?… узор странный… три слоя… три голоса… интересно…»

И вдруг — тишина. Резкая, как обрыв связи.

Все голоса смолкли разом. И я почувствовал её присутствие, ещё до того, как увидел.

Мать Морбид.

Она стояла в противоположном конце зала — высокая, прямая, в чёрном платье с высоким воротником. Её лицо было прекрасным и холодным, как античная статуя. Тёмные волосы убраны в строгий узел. Глаза — чёрные, бездонные. И вокруг неё Сеть… замирала. Как будто её присутствие вытесняло безумие, заменяя его чем-то другим. Порядком. Железным, холодным, безжалостным порядком.

Наши взгляды пересеклись.

И в этот момент Сеть между нами вспыхнула. Не светом