Железная рука Императора - Мария Самтенко

– Княгиня, вы плакали?

Мотаю головой и сдержанно поясняю:

– Я планирую плакать на могилах его врагов.

Это правда. Я не хочу рыдать по Степанову как по мертвому. Буду надеяться до последнего. Если бы его хотели убить, то пристрелили бы на месте, правда? А если бы планировали создать видимость того, что он куда-то уехал – заставили бы оставить записку. А так его просто увели, подавив волю магией – я знаю, что такое возможно – или под угрозой оружия. Значит, светлость по каким-то причинам нужен живым. И его еще можно найти, правда?

Императорская чета пристально рассматривает меня. В глазах царя вперемешку раздражение и печаль, а взгляд Илеаны Румынской кажется острым, оценивающим. Пожалуй, это даже забавно: кажется, царь позвал женщину, чтобы убедиться в моей искренности. Интересно, это донос Боровицкого так подействовал? Что ж, тогда спасибо, что Его величество не отправил в застенки.

В беседе, кстати, императрица почти не участвует. А вот с Алексеем Вторым мы обсуждаем все от и до. И хронологию случившегося, и ход следственных действий, и возможных кандидатов на роль похитителей, и почти единственную зацепку – новый донос. Свежий, извлеченный из ящика для обращений вчера утром.

Все знают, что он был, но сам текст доноса никто не видел. Так получилось, что из-за покушения на императора Степанов весь день был занят, и разобрать письма из ящика для обращений смог поздно, уже после обеда. Сколько времени это заняло, точно неизвестно. Но факт остается фактом: около четырех часов светлость зашел к министру и сказал, что должен уйти, чтобы «кое-что проверить». Что именно, он не сообщил, сославшись на то, что вопрос очень щепетильный.

Ближе к пяти Степанов столкнулся с царем. Они коротко побеседовали насчет покушения и народовольцев, потом светлость рассказал про донос, сообщив, что Аноним, видимо, догадался, что его намеки никто не понимает, и выразился яснее. Речь действительно идет о члене императорской фамилии, и картина вырисовывается довольно скверная, но…

– … но Михаил считает себя не вправе обвинять кого-то без доказательств! – Алексей Второй раздраженно смотрит на часы и добавляет. – Княгиня, вы и без меня знаете, что это за человек.

Да, светлость сказал царю, что хочет разобраться. Что сходит, проверит доводы жалобы, посоветуется со мной и только после этого придет с докладом. А император не стал настаивать – все его мысли в тот злополучный день касались недобитых народовольцев – и Степанов ушел.

Он, видимо, пытался что-то выяснять – и не заметил, что привлек ненужное внимание. Вернулся домой, собираясь обсудить это со мной, но я, как назло, застряла в институте, и злоумышленники успели первыми.

– Делом уже занимаются лучшие люди, княгиня, – серьезно говорит Алексей Второй. – Но у вас все равно будет карт-бланш. Единственное пожелание: раз дело касается императорской фамилии, постарайтесь не проливать кровь.

Глава 33

После чудесной просьбы Его Величества «не проливать кровь членов императорской фамилии» мне ужасно хочется утопить кого-нибудь из них в фонтане. Не всех, конечно, а только причастных к покушению на Степанова. Ну, или сделать мумию, как из Райнера. Кровь же не прольется, так какие ко мне претензии?

Но сначала заговорщиков нужно найти.

Из этой очаровательной просьбы я делаю вывод, что Алексей Второй подозревает тех же, кто пытался засунуть светлость на трон, а потом избавился от Софьи и Марфуши. Степанов, кстати, тоже об этом говорил. Так что пока полиция будет вести следствие традиционным способом, я попытаюсь снова порыться среди этих великих князей.

Алексей Второй не возражает – он по-прежнему считает, что мне будет проще сделать это, не привлекая внимания. Ужасно хочется добавить «санитаров», но я сдерживаюсь.

Прощаюсь с царем и с императрицей – за время нашей беседы она не сказала и пары слов – и иду поговорить с коллегами светлости. Может, кто-то из них сможет вспомнить какие-нибудь странности?

Увы! Основной темой беседы вчера было покушение на Его Величество, про Степанова никто и не вспоминал. И про доносы, которые он рассматривал, тоже. Да он и не обсуждал это ни с кем. Ни с императором, ни с собственным секретарем.

Кое-что вспоминает только министр Дворцового ведомства. Светлость заглянул к нему, чтобы предупредить об уходе, и пожаловался, что его ждет сразу два непростых разговора.

– Я спросил, с кем, и он улыбнулся, – рассказывает министр. – Сказал «с моей Оленькой и с родней». Ольга Николаевна, я не стал никому это передавать, потому что уверен: вы никогда не причинили бы ему вреда. Просто имейте в виду.

– Ну ничего себе новости! – сказала бы крепче, но не ругаться же в приличном обществе. – А светлость… Михаил Александрович не объяснил, в чем дело?

Взгляд министра становится задумчивым. Кажется, он уже жалеет, что рассказал, но назад не сдать.

– Я предположил адюльтер, но это, разумеется, была шутка. Михаил Александрович отмахнулся и заявил, что у него к вам вопрос «шизофренического характера». И убежал. Ольга Николаевна, я не поведал об этом полиции исключительно для того, чтобы не связывать вам руки. Не обманите мое доверие.

Пожалуй, это не те новости, от которых становится легче. Вот что светлость имел в виду? И что же было в этом проклятом доносе?!

Так или иначе, светлость хотел пообщаться. Возможно, прояснить какие-то странности в моем поведении. Но почему после доноса? К тому же, если речь в нем была обо мне, Степанов не сказал бы Алексею Второму про «скверную картину» и «члена императорской фамилии». Уж я-то к Романовым никаким боком! И тот же император упоминал, что светлость планировал со мной «посоветоваться», а не предъявить какие-то претензии. Пусть даже и «шизофренические».

Возможно, светлость не стал обсуждать меня с царем, потому что и без того потратил уйму сил на кляузу Боровицкого.

Возможно, Степанов не говорил это и министру. Допустим, тот сам ко всему причастен и врет специально, чтобы отвести от себя подозрения. Вот как бы это проверить?

Напоследок я заглядываю в канцелярию, прошу поискать доносы из ящика для обращений. Сотрудники смотрят по журналу, и за вчерашнее число действительно обнаруживается некое анонимное письмо. Девушка на регистрации входящих документов вспоминает: там было три листа мелким почерком, она даже не стала это читать. А светлость, очевидно,