BIG TIME: Все время на свете - Джордан Проссер

В Америке Рэн погрузилась в жизнь экспатрианта. Ей очень нравилось, как от одного ее присутствия в других пробуждался тот же авантюрный восторг, который нравился ей в самой себе. В писательской программе и вне ее, когда мужчины со щетиной на подбородке и обвислыми волосами подавались к ней на дюйм ближе, чем нужно, и спрашивали:

– Но правда, вы откуда? – и Рэн отвечала:

– Из Японии, – отклик был всегда одним и тем же:

– Япония. Всегда хотел съездить, – и голоса их жестами указывали на загнанные вглубь подростковые фантазии о большеглазых анимэшных девочках в коротеньких юбочках, о неоновых вывесках секс-клубов и о бледных гениталиях.

Все это определенно случилось – как и специализация Юми в онкологии, и ее первый день на дежурстве наблюдающим врачом по скользящему графику в Токийской общей больнице. Она познакомилась с женщиной, которую полюбила и на кого могла положиться. Это случилось. Они поселились в Роппонги, неподалеку от родителей Юми, и купили собаку с длинными ушами и шерстью, что как золотистый фетр. Это случилось. Юми наблюдала, как ее мать, а за нею и отец сдались различным видам рака. Много лет вела она каждого из них через тягостные химиотерапии, краткосрочные ремиссии, мучительные пересадки костной ткани и затем наконец – сквозь унизительную, сотрясающую легкие смерть. Это совершенно точно случилось.

Оно и подвигло Юми начать исследования альтернативных способов лечения. Ее быстро начали высмеивать, затем осуждать в ее же отделении, когда среди персонала распространились слухи о ее интересах вне работы, – но, коль скоро Юми придерживалась высочайших нравственных стандартов в рабочие часы, совет директоров или завотделением онкологии мало что могли тут поделать. Юми стала активно читать лекции по альтернативной медицине – вместе с шумной гурьбой врачей всех национальностей, обменивавшихся всевозможными взглядами на всяческие гипотетические средства: некоторые основывались на неопровержимом научном факте, другие явно были полетами фантазии. Свой ежегодный отпуск Юми тратила на то, чтобы писать доклады об амигдалине и изменении уровней кислотности у пациентов-добровольцев в небольших по охвату клинических исследованиях. В Дубае она произнесла зажигательную вступительную речь об озоновых процедурах омоложения, которую ее коллеги дома встретили насмешками, но те, кто читал вместе с нею лекции, сочли ее революционной. Юми не доходила до того, чтобы заявить, будто какие-то из этих методов лечения «действуют» сами по себе, однако считала, что долг врача – оставаться любознательным. Многочисленные мировые фармацевтические компании обращались к ней: «Файзер» и «Рош», «Гилеад» и «Байер», «Биоген» и «Оцука», «Вертекс», «Ипсен» и «СТАДА» – все они просили ее стать лицом с рекламы их экспериментальных методов лечения рака: ультрафиолетовой терапии т-клеток, Clostridium novyi в таблетках, противогрибковых итраконазольных очисток, ингибиторов теломеразы, звуковых ванн для опухолевой супрессии, таргетной радиоактивной акупунктуры, эпигенетического воспроизводства стволовых клеток, а в одном случае – даже процедуры пересадки всего организма. Взаимодействовала с ними Юми хитро. Читала их предварительные изыскания и брала из них все, что могла, добывала из каждой армии рьяных корпоративных ученых их знания, а затем неизбежно отказывалась от тех несусветных богатств, которые они предлагали. Ничьим знаменам не присягнет она, а лишь непрекращающемуся стремлению к знанию.

* * *

Когда Юми впервые оказалась в Америке, ей уже было за сорок. Ее пригласили выступить на симпозиуме, и она взяла две недели отпуска, сообщив коллегам в Токийской общей, что она едет на свадьбу к дальнему родственнику. Поцеловала партнершу в щеку и села в поезд до аэропорта «Ханэда». Перелет был кошмарен; длинные конечности и общая долговязость, которые определяли всю юность Юми, по-прежнему были источником нескончаемого неудобства. Из-за худобы ей было трудно переносить холодные зимы, а колени ныли и спина ежедневно кряхтела от усилий поддерживать башню туловища вертикально.

Но как только Юми приземлилась в Нью-Йорке – обрадовалась, что прилетела. Выглядел город очень похоже на то место, которое она видела в кино, пока росла, но многие книжные магазины и бурые особняки сменились шаткими, безликими многоквартирными домами. Она проехала на такси по кромке Центрального парка и увидела, как в опавшей листве прорезывают колеи конные экипажи. Ела она только вне гостиницы, заметки к лекции готовила за столиками для начала в столовках по всему Манхэттену, наедалась birria de res tacos в Джексон-Хайтс, жареной дворовой птицей в Харлеме, эмпанадас в Бронксе и бейглами в Нижнем Ист-Сайде. Ей нравилось, что в Нью-Йорке громко. В Токио громок был сам город – и провода, и инфраструктура. А здесь, в Америке, громки были люди.

Симпозиум проходил в арендованном лекционном зале неподалеку от Гренич-Виллидж: душный серый ящик с рассадкой без откидных спинок и с одним маленьким проекционным экраном, обрамленным выцветшим бархатным занавесом. Юми сидела в первом ряду с другими докладчиками и слушала своих коллег со всего мира, с кем обычно взаимодействовала только по электронной почте: они сухо распространялись о благотворном цитотоксическом воздействии лечения низкотемпературной атмосферной плазмой. У Юми в жизни были друзья, а вот особого сообщества не было никогда. Ей эти люди нравились. Именно поэтому всегда и стоило садиться в самолет, напоминала себе она.

Выйдя на сцену под плеск теплых академических аплодисментов, щурясь, когда случайно вступала в луч проектора (особо умелым оратором она никогда не была), Юми принялась излагать свои результаты в онколитической вирусной терапии, делясь изысканиями, полученными при клинических исследованиях на небольшой выборке, которые помогал координировать Лундский университет. Через две минуты после начала, нажав кнопку на пульте, чтобы сменить слайд, когда проектор лишь на полсекунды погас, Юми увидела ее: Рэн сидела в дальнем углу последнего ряда. Юми запуталась в словах, пошуршала своими карточками, затем ринулась в своем выступлении вперед, а Рэн наблюдала за ней с загадочной улыбкой, и стрелки на часах пошли с того самого мига, когда остановились.

* * *

На обеденном перерыве Юми отыскала Рэн у фуршетного стола. Она не могла определить, выглядит та старше или даже моложе: лицом Рэн по-прежнему выглядела той, кому еще и тридцати нет, а вот волосы были значительно короче, подстрижены совсем ежиком, а кожа – белая, как тальк. Они попробовали разные формы приветствия, как слишком уж официальные, так и слишком фамильярные, после чего сами расхохотались над своими усилиями и просто обнялись.

Отправились в любимую итальянскую забегаловку Рэн на Кармин-стрит. Юми ела карпаччо, тортеллини и ньокко-фритто, а Рэн тихонько пощипывала хлеб из вазочки. Она призналась, что ее интерес к симпозиуму был двойственен: она знала, что на нем будет Юми, но также и сама