BIG TIME: Все время на свете - Джордан Проссер

туалета – весила та, должно быть, меньше сорока килограммов, и чертила у нее на спине круги, пока Рэн тошнило в унитаз, пока дрожала она от усилий, глаза у нее слезились, а зубы стучали. Когда тошнота миновала, Рэн повернула голову, чтобы встретиться с Юми взглядом.

– Юми-тян. Я умру в следующую среду. – Тот день был пятницей.

Юми ничего не ответила. Она знала, что рано или поздно это случится, скорее раньше, чем позже, но ощущалось оно иначе, если услышать.

– Это еще не всё, – сказала Рэн.

Юми помогла ей лечь в постель и положила на лоб влажную тряпицу. Присоединила к капельнице Рэн новый пакет фентанила, взяла блокнот и нажала кнопку записи на видеокамере.

– Что ты видела?

Рэн вдохнула поглубже.

– Происходит это утром. Как ни жаль мне это говорить, но это происходит, пока тебя нет. Ты выходишь нам за завтраком. Бейглы и латте. Я теряю дыхание и начинаю тонуть. Две или три минуты я в коме, а потом у меня сердце не выдерживает.

Юми склонила голову.

– Рэн. Мне так жаль.

– Не жалей. Я же сказала, это еще не всё.

– Ты о чем это?

– Я видела, что будет дальше.

Юми выпрямилась в кресле.

– Дальше?

Рэн кивнула, понимая, что это слишком нелепо для слов. Чуть ли не потешно.

– Я видела, что происходит после того, как я умру.

* * *

Следующие пять дней Юми и Рэн не выходили из квартиры. На оставшемся Б Юми вновь и вновь показывала Рэн ее собственную смерть. Рэн это не беспокоило – более того, она странно привыкла к этой мысли. Она могла все описать, словно телевизионную рекламу, которую видела сотни раз, – представление об этом омывало ее, но смысла на самом деле она впитать не могла.

А после смерти – что потом? Когда Юми спросила Рэн о послежизни, та описала громадный торговый центр во много этажей высотой, и в нем сотни магазинов, полы выстелены бурой и белой плиткой, отполированной до беспамятства. Лифт со стеклянными стенами. Круглая лестница между всеми этажами для тех, кто не прочь ходить пешком. Непрерывное и надежное кондиционирование воздуха. Сводчатые окна, размещенные над главными проходами, – словно крыша собора. Боевитые ряды флуоресцентных светильников. Ресторанный дворик, где с любовью приблизительно воссоздается множество национальных кухонь. Фонтан, извергающийся в хлористо-голубоватый бассейн, чье дно усеяно монетками различного номинала, брошенных туда людьми, загадывавшими желания. Стоические и бдительные сотрудники охраны. Одежда на все времена года и всех размеров. С каждой покупкой – бесплатная парковка. Снаружи неопределенная погода. И все время, что на свете только есть.

– Звучит как сновидение, – высказалась Юми. – Сон о детстве.

Рэн ответила, что так и есть – в некотором отношении: торговые центры в Ниигате всегда ощущались как безопасное место.

– Помню, вся наша семья иногда туда отправлялась, если нам требовалась новая стиральная машинка или рисоварка. Пока родители разговаривали с продавцами в магазине, мои братья, сестры и я прыгали на кроватях, валялись на диванах, понарошку устраивали торжественные ужины на комплектах садовой мебели. Потому что – ты же помнишь – бывали такие дни, когда мои родители круглые сутки орали друг на дружку. Нам было нечего есть, и у нас не было новой одежды. Но бывали и другие дни, когда мы – все вместе – ходили покупать какую-то бытовую технику. Даже когда была маленькой, наверное, я знала, что, если мы себе можем позволить стиральную машинку, жизнь, должно быть, не так уж плоха.

– Стало быть, твой ум возвращается к тому мигу, – сказала Юми, помогая Рэн попить через соломинку. – К счастливому воспоминанию.

Рэн вцепилась ей в руку.

– Это не воспоминание, Юми. Это действительное место. Я умираю и отправляюсь туда. Это я – такая я, как вот сейчас. Но также это я без какого-то определенного возраста. Я как бы… всех возрастов. И когда подхожу к справочному киоску, куда обычно подходишь спросить, как пройти к какому-то конкретному магазину, и спрашиваю у женщины за стойкой, во сколько центр закрывается, она смотрит на меня, и у нее светится лицо. Вокруг него – кольцо пламени, вот только она его не видит. Вижу его одна я. И огонь этот горит, а она улыбается и отвечает, что никакого времени закрытия нет, потому что нет вообще никакого времени. И она права – чем ближе мы к среде и чем дольше я задерживаюсь в том месте, тем больше я это чувствую: там нет времени.

Глянув себе в блокнот, Юми обнаружила в нем триптих слез, смешавшийся с чернилами ее авторучки.

– То, что ты описываешь, Рэн… ты считаешь, это небеса?

– Думаю, это мои небеса, – прошептала Рэн. – И я знаю, что звучит это глупо. Торговый центр. Но дело там не в этом. А в том, что находишься ты где-то, где время никогда не истекает. Там, где нет времени, тебе всегда будет безопасно.

* * *

Рано поутру в среду, сразу после полуночи Юми помогла Рэн подняться на крышу их жилого дома. Даже под покровом облаков, даже с бруклинской засветкой и световым загрязнением города дальше они могли разглядеть пустыню звезд и космического мусора, раскинувшуюся вширь далеко над ними.

Клиницист в Юми должен был спросить:

– Тебе легче стало? От того, что лежит впереди?

– Вообще-то, нет, – ответила Рэн. – Знать, что впереди, не отменяет того факта, что там не будет тебя.

Перед самой зарей Юми Атако отнесла Рэн Хасимото – свою подругу, свою жену, свою пациентку – обратно в постель. Подоткнула одеяло ей под колени, взбила подушки, поправила жалюзи, намочила в раковине тряпицу, выжала лишнюю воду и положила Рэн на лоб. После чего уткнулась носом в короткие волосы Рэн.

Та попробовала заговорить – губы обветрены, веки тяжелы. Юми сказала, что говорить ничего не нужно. Она сейчас вернется. Она лишь выйдет ненадолго взять им чего-нибудь на завтрак.

9

Желая побыстрее свалить в Уэйкфилд, банда удаляется в свою прежнюю тюремную гостиницу, как только все вываливаются из той ресторанной сумятицы. Спят они восемь часов, просыпаются в десять, складывают сумки, грузятся в автобус и обустраиваются на грядущие сутки езды до Сиднея.

Шкура время от времени доверяет Данте посидеть за рулем, чтобы доехали до конца без остановок. Когда тот впервые устраивается в водительском кресле, Шкура нависает над ним, как исполнительный папаша, показывая дорожные знаки, мягко подсказывая, когда имеет смысл переключить передачу, одними губами изображая эй-эй-эй всякий раз, стоит только Данте подъехать к светофору. У Данте