Громов. Хозяин теней. 7 - Екатерина Насута

— Вы любите свою работу.

— Как и вы. Другие тут не задерживаются.

— Неужели?

— Вы про Георгия Константиновича? Своеобразная личность, это верно. Но и он любит и работу, и детей. И желает им лишь самого лучшего.

— Ну да… — сомнение в голосе Ворона было явным.

— Увы, у нас всех свои представления о том, что есть лучшее, — произнёс Эразм Иннокентьевич, и мне почудился в этих словах скрытый намёк.

А если…

А что, если…

Тоже приезжий. Хотя… нет, он пять лет как переехал. Затяжная получается операция. Чересчур. Или… подменять человека не обязательно. Он мог изначально симпатизировать революционерам. Где-то даже и участвовать, если не в акциях с перестрелками, то в написании прокламаций.

Это тоже непросто, сочинить хороший понятный текст.

— Ваша правда, — откликнулся Ворон. — Дети невинны. Чистые души, чистый разум. И он примет почти любую идею.

Что-то мне думается, разговор этот пошёл не просто так.

— Зависит от того, кто и как эту идею будет вкладывать, — Эразм Иннокентьевич был в мятом костюме и обычном своём кожаном фартуке. — Не говоря уже о том, что любую, самую светлую идею, можно при желании извратить.

И снова чудится, что разговор идёт вовсе не о том. И не о детях.

Не только мне чудится. Ворон вот всматривается в безмятежное лицо коллеги, будто пытается найти на нём подсказку. А тот снова щурится и, смахивая слёзы, ворчит.

— Но что-то меня на философствования потянула. Никак в лаборатории пересидел. Надышался. К слову, я с вами об ином хотел поговорить.

— О чём же?

— О помощи в исследованиях. Вы сами не желаете пройти тестирование?

— Я⁈

— Возможно, у вас тоже имеется скрытый дар.

А вот это предложение Ворона не обрадовало совершенно.

— Уверяю вас, что нет.

— А я вас уверяю, что вероятность довольно высока. Вы не представляете, как часто я обнаруживал искры дара там, где их, казалось бы, не могло бы быть.

— Но…

— Если взять детей, то каждый четвёртый из них несёт в себе зачатки дара. Да, большею частью слабого, но всё же. А вот уже среди взрослых процент намного ниже. И вот интересно, это происходит потому, что дар, не получив развития, угасает? Или же потому, что наш мир становится сложнее и нынешнее поколение априори более одарено, чем наше с вами?

Хороший вопрос.

— Я… боюсь… я вынужден отказать. Зачем? В этом нет смысла. Даже если найдёте что-то. Явно, что этот дар будет слабым, никчёмным. И толку с него?

— Вам — может, и никакого. А мне — статистика. Вы ведь понимаете, что для научной работы статистика важна. Особенно, если эта работа идёт вразрез с догмами. Кроме того, имеется у меня одно предположение…

— Какое же?

— Дар, даже будучи не способным показать себя каким-то действием внешним, всё же влияет на своего носителя. Одарённые — сильнее, быстрее. И умнее сверстников. А это, коль данный факт подтвердится, позволит создать условия…

— Для появления новой элиты? — Ворон резко поднялся. — С рождения разделить людей на тех, кто может учиться и тех, на кого не след тратить ресурсы? Верно? А среди тех, кто учится, снова разделить всех по… уму? Дару? Как?

— Пока не знаю, — Эразма Иннокентьевича этот выпад нисколько не задел. — Но скажите, неужели вы в своей жизни никогда не задумывались, что, возможно, власть стоит отдать не тем, кто родовит, и не тем, кто просто вышел из народа, но тем, кто умнее прочих? Тем, кто сумеет распорядиться этой властью на благо всему обществу?

Оба-на, какая новая идея.

Прям до оскомины новая.

— Вопрос лишь в том, кто будет решать, что есть благо? — хмыкнул Ворон, которого подобный подход тоже не впечатлил.

— Да. Кто не жаждет славы военной или равнодушен к блеску золота, кто понимает, что успех государства зависит от того, как живут все его граждане, а не только избранные. И кто…

— Сдаётся, — Ворон позволил себе перебить коллегу. — Что ещё немного и эти ваши речи можно будет счесть крамольными.

— Увы… беда мира отнюдь не в том, что власть сосредоточена в руках родовитого меньшинства, — Эразм Иннокентьевич не испугался. — Беда в том, что большая часть этого меньшинства — идиоты. Или возразите?

— Боюсь, я пока не настолько близко знаком с кем-либо из власть имущих, чтобы делать выводы.

— Они вечно спорят. Грызутся. Противостоят друг другу и тратят время и силы на интриги, порой совершенно нелепые. Они воруют. А наворованное спускают за карточными столами. Они не думают о будущем. О народе. О державе. И при этом гордятся заслугами давних предков.

Нет, это не школа, а какой-то рассадник вольнодумства.

— А думаете, что будет иначе? Просто спускать деньги станут не на карты, а на лаборатории? Изыскания?

— Что плохого в изысканиях?

— Это смотря, что изыскивать. Вы там говорили про идею, которую можно извратить. Так вот… её извратят. Самым уродливым образом извратят.

Ворон потянулся и ткань пиджака затрещала.

Эразм Иннокентьевич молчал.

— Изыскания… изыскания ради изысканий. Разум, который поставит во главу угла целесообразность. А она бывает весьма далёкой от человечности. Знаете, было время, когда я считал, что душа — это выдумка попов. И вечная жизнь, и всё-то прочее — это лишь слова. Способ накинуть на шею вольного человека петлю. Как это… могу ли я, имею ли право встать над всеми.

— И?

— И дураком был. Признаю. Только голову потерявши по волосам не плачут.

Ворон коротко поклонился.

— Извините. Но я не буду принимать участие в вашей работе. Ничего личного, но ваши идеи мне не близки. Прошу понять