Громов. Хозяин теней. 7 - Екатерина Насута

— Ну… вроде… не знаю. Наверное… матушка говорит, что надо как-то искоренять и среди баб. Что… ну… дичь там такая, что мрак просто. И мёдом мажут иные места…

Класс ответил слаженным гоготом, отчего Потоцкий густо покраснел.

— И соль на раны сыпют, и младенчиков над огнём носют, а то и в воду ледяную окунают, чтоб покрепче были. А про докторов говорят, что они из младенчиков кровь крадут, чтоб продать. Другие — что подменить могут, здорового забрать, а больного подсунуть. Или вовсе сказать, что помер. А младенчика продать барыне. А сами хлеб пихают, особенно, когда молока нет. Пожуют и в рот. И повитухи, и бабы. Порой в жир ещё макнут, чтоб вкусней. И что так тоже нельзя. А они давятся, и зараза всякая от того приключается[5]. Маются потом животами. Ну и так-то.

— Тут надо разделять по-хорошему, — сказал я. — Одно дело — для повитух школа, но при ней можно и для матерей. Чтоб объясняли, чего можно, а чего нельзя. Только… тут тогда надо плакаты рисовать. Ну там всякие. С рекламой, только не духов, а того, чем младенцев кормить можно и нельзя.

— Ага…

— Ясно, — Ворон прервал дискуссию. — Тема действительно сложная. И идея неплохая, думаю, вас стоит подумать и попытаться изложить сказанное. А там уже и решим, в какую сторону двигаться.

И руками хлопнул, давая понять, что дискуссия окончена.

— Пока же, коль уж мы разобрались с делами текущими, предлагаю вернуться к теме прошлого урока. Кто готов выйти к доске?

Сразу стало тихо и мертво.

Потоцкий перехватил меня у выхода из класса.

— Погоди, — он и за рукав взял, но тотчас поднял руки. — Я так… спасибо сказать.

— Пожалуйста.

— Думаешь, бред?

— Думаю, что ничего не потеряешь, если попробуешь.

— Ну да… отец так же говорит… мол, если пробовать, то кто-нибудь да заметит. А будешь молчать да бояться, то никто и не заметит. Только боюсь, что толком не успею.

— Выставка ж не последняя. А если уж начали конкурс, то и дальше повторят, — я отошёл в сторону, поглядев, как бодрым шагом удаляется Ворон. — Так что считай, этот год — пробный. Понять, что да как, какие требования, как спрашивать станут, что предъявлять надо… ну и вообще. Не побьют же тебя в конце концов.

— Пожалуй.

— Если же крамола какая, поверь, за пределы школы не выпустят. Так что риска по сути никакого.

— Да…

Метелька встал у другой стены, чуть в стороночке, не подслушивая, но давая понять, что без меня не уйдёт. И Серега с Елизаром задержались.

— Я это… по другому. В общем… тут о тебе спрашивали.

— У тебя?

— Нет. У Ефросиньи Путятичны.

А вот это уже интересно.

— Я не подслушивал. Случайно вышло. Ко мне маменька приехала, — Потоцкий порозовел и глянул исподлобья.

— Повезло. Пошли в класс, по дороге расскажешь.

— С чего повезло?

— Что есть кому приезжать. Моя вон давно уже… и Метелькина тоже. Так что завидую.

— Ну… да. Она в кондитерскую и повела. А нам же нельзя. Вот… она и говорит, чтоб я форму снял.

— А ты?

— Снял, конечно. Кто ж откажется в «Безе» сходить.

Видел я эту кондитерскую. Модное местечко.

— Она домашнюю одежду дала. И повела. Тишком. Это её подруги заведение. Вот. И провели нас чёрной лестницей. И там есть такие местечки, что со стороны не особо и видать. Перегородки, а по ним растения всякие. Не закрыто, как кабинет, но если вдруг кто посидеть хочет, внимания не привлекая, то самое оно.

Места для парочек?

В ресторацию здесь девиц не принято водить. А вот в кондитерскую — можно, это вполне себе прилично.

— Мы и сидели. Говорили. Она как раз и жаловалась, что хотела нормальных акушерок найти, но кому надо из Петербурга в нашу-то глухомань ехать. И всякое-такое… а потом её подруга позвала. Она и ушла. Я же дальше сидел. Шоколад пил. Там шоколад отличный.

Верю.

Надо будет с Татьяной сходить. Ну, когда разрешат гимназистам посещать столь ужасные аморальные места, как кондитерская.

— А там рядом, слышу, пришли. Сперва думал, что так просто. Кто-то. Ну, мало ли. Да?

— Да, — подтвердил я, с трудом сдерживаясь, чтобы не поторопить Потоцкого.

— Вот… а он такой, мол, сколько лет прошло, Евдокиюшка, а ты только хорошеешь. И как-то так сказал. Ну, нехорошо совсем.

— А она?

— А ничего. Я ж не знал, кто она. Так… мало ли Евдокий?

Действительно.

— А он вроде как и дальше. Не скучаешь по старым друзьям? О тебе вон вспоминали. А ты взяла и забыла. Вроде как это… с глаз долой, из сердца вон. И что нехорошо это. Не как же он сказал… а! Не по-товарищески. А она тогда и сказала, что втягивать её в ту историю тоже было не по-товарищески. Что ей одно говорили, а сделали другое. Мне тогда ещё голос ну таким, знакомым показался…

Шёл Потоцкий, как и говорил, неспешно, будто издеваясь. Этак и перерыв закончится, а я ничего не узнаю.

— А он смеётся. И отвечает, что на войне — как на войне. И что иных колеблющихся не грех и подтолкнуть.

Ага. В спину. И хорошо, если рукой, а не клинком.

— Она тогда так сухо, мол, что ему надобно на самом деле, потому что дальше эти глупости она выслушивать не намерена и вовсе полицию кликнет. А он тогда ответил, что если она вздумает дурить, то ей же