Громов. Хозяин теней. 7 - Екатерина Насута

проблемой. Часто матери не имели возможности кормить детей, поскольку вынуждены были работать. Младенцам давали кусок хлеба, сунутый в платок или холстину. Часто пережёвывали, чтоб легче было. Ребенок сосал. В итоге и давился, и заражался инфекциями, что передавались от взрослых. Так, из 11786 детей, умерших в 1907 году в Петрограде, 36% умерло от желудочно-кишечных расстройств, 21% — от «врожденной слабости», 18% — от катарального воспаления легких и дыхательных путей, на долю инфекционных болезней приходилось 11%. В свое время при СССР была развёрнута настоящая компания по борьбе с хлебными сосками.

Глава 13

Глава 13

Владеешь нами двадцать лет,

Иль лучше, льешь на нас щедроты.

Монархиня, коль благ совет

Для Россов вышняя доброты!

Михаил Ломоносов, Ода Всепресветлейшей Державнейшей Великой Государыне Императрице Елисавете Петровне на пресветлый торжественный праздник Ея Величества восшествия на Всероссийский престол ноября 25 дня 1761 года.

А к вечеру объявился Еремей.

Тьма встрепенулась, ощутив его, и я едва не выронил треклятый шар, в котором пытался завернуть чёрную нитку силы кольцом. Нитка не поддавалась, шар теплел, руки чесались, а браслеты на них раскалялись. Но разве это могло остановить человека, жадного до учёбы?

Не могло.

А вот Еремей — вполне.

— Гости, — сказал я, аккуратно поставив шар подле кровати. Всё-таки портить школьное имущество не стоило.

— А? — Метелька пытался выучить наизусть адский стих на пару страниц, написанный классиком русской поэзии. Ну, так нам сказали. А ещё сказали, что выучить надо весь и читать с выражением. Так сказать, вдохновенно и с полною самоотдачей, чтобы в оной выразить и нашу любовь к литературе, и нашу любовь к монархии.

— Еремей, — я скинул браслеты и потёр запястья, на которых остались широкие алые полосы. — Пришёл. Идёт, то есть.

— Знаешь, — Метелька поднял книгу и поглядел на неё так, с отвращением, — а я вот даже рад… лучше Еремей, чем это вот! Ужасны хляби, стремнины, стоят против Петровой Дщери, и твердость тяжкия стены, и ввек заклепанные двери… я никогда это не запомню!

Я тоже.

Но я хотя бы могу в книгу подглядывать, через Тьму. Она, конечно, читать не умеет, но картинку даёт хорошую. Да уж… вот как это? Использовать древнюю могучую тварь, чтоб стих не учить? С другой стороны, а почему бы и нет? Не учить же его в самом-то деле.

— Доброго вечера, бездельники, — Еремей не стал утруждать себя вежливым стуком в дверь. — Валяетесь?

— Стих учим! — поспешно сказал Метелька, вскакивая, и книгу предъявил. — Эту… оду! Ломоносова! К государыне! Ну, не нынешней, а той, что прежде была. В общем, там дурь такая…

— Что, покрепче вашей?

— Ага. Прям язык в узел заворачивается!

Метелька не удержался и расплылся в улыбке. Да и я рад был. Честно, вот просто рад и всё.

— Всякая дурь, — Еремей произнёс это с откровенной насмешкой, — должна поступать в организм порционно, чтобы в оном не образовалось переизбытка. А потому объявляю перерыв. Переодевайтесь и жду вас во дворе. И да, прочих охламонов тоже гоните.

— … таким образом было принято решение, что все желающие могут посещать внеурочные занятия, — помимо Еремея в указанном дворе обнаружился и Георгий Константинович, который на Еремея поглядывал с откровенным недовольством. Даже морщился. То ли вид наставника ему не нравился, то ли сама ситуация, — по гимнастике и самообороне. Ведь развивая разум не стоит забывать и о теле.

Слушали его редкие ученики, которым не повезло находиться на улице. Причём слушая, поглядывали на двери за спиной Георгия Константиновича.

— Однако занятия сии — дело доброй воли, а потому…

Ходить не обязательно. Это читалось на лицах гимназистов, как и немалое облегчение. Всё-таки нагрузка в школе была приличной.

— Дядька Еремей! — Серега опрометью бросился, чтобы обнять Еремея. А тот хмыкнул и, подхватив Серегу, просто подбросил в воздух. Поймал, конечно.

А вот щека у Георгия Константиновича дёрнулась этакой вольности.

— Совсем выросли вы, барин, — засмеялся Еремей и, поставив Серегу на землю, щёлкнул по носу. — Гляжу, и соскучились по занятиям?

— Ну… так-то не очень, — Серега смутился. — А вы нас учить станете теперь?

— Стану.

— И меня?

— Коль захочешь. И тебя, и вон приятеля твоего скромного. И прочих бестолочей высокородных, а то говорят, что они у вас дюже неспокойные. И всё почему?

— Почему?

— Потому что силы много, а девать её некуда. Вот она в организме и преобразуется во всякого рода дурные мысли. А те и организму покоя не дают. Верно, Георгий Константинович?

Взгляд того потеплел и он важно кивнул:

— В ваших словах определённо есть смысл. Поэтому, не буду вам мешать.

— От и славно… чего стоим, глазами меня ковыряем? Не старайтесь, дырку всё одно не протрёте. Давайте, олухи царя небесного, вперёд и рысью… раз-два, раз-два…

— А куда бежать? — поинтересовался Орлов.

— А вот прямо давай, и потом дальше, и вокруг домика этого. Раза три для разминки хватит. Вам, мелким, можно и одного. Вперёд, вперёд, а то ж…

Чтоб.

Я скучал по нему?

Определённо, я скучал. И по нему, и по ворчанию, и по этому чувству, что ещё немного и меня размажут по лужайке.

— Это кто? — Ворон вышел, только когда мы за угол завернули. Мы завернули, а Призрак остался. И теперь, пристроившись в тени куста, приглядывал. Ему хорошо, ему бегать не обязательно.

— Это? Орловы прислали. Наставника. Дескать, мы мало внимания уделяем физической подготовке, а Орлову служба предстоит, — Георгий Константинович отёр пот со лба. — Вот забирали бы и уделяли, сколько заблагорассудится. Так нет же, что за манера, лезть