Знахарь 3 - Павел Шимуро

Хорошо. Ой, как хорошо!

Голова прояснилась и желудок свело привычным спазмом. Я выпил четыре горсти медленно, давая воде пройти. На третьей горсти спазм отпустил.

Я опустился на колени перед чашей и погрузил руки по запястья.

Холод впился в кожу, пробрался под ногти, добрался до костей. Пальцы занемели за пять секунд. Я держал руки в воде и ждал.

Замкнуть контур через корень в стене не составило труда. Левая рука в воде, правая ладонь на шершавом камне, а из трещины за камнем тянулся тот самый корешок, вросший в породу. Подключённый к сети, пусть и к периферийной ветке.

Водоворот в солнечном сплетении раскрутился за двадцать секунд.

Обычный маршрут. Знакомый.

Я изменил направление.

Вчера вечером попробовал обратный ход и получил пять секунд тепла ценой судорог и пульса в девяносто пять. Сегодня нужно попробовать по-другому.

Вместо того, чтобы толкать поток вниз по предплечьям, я его отпустил. Водоворот крутился в сплетении, генерировал энергию, а я просто приоткрыл заслонку, как приоткрывают кран, не на полную, а на четверть оборота, чтобы вода текла тонкой ниткой.

Поток двинулся вниз по левому предплечью. Каналы сопротивлялись, чувствовал их — стянутые, припухшие после вчерашнего эксперимента. Мышцы предплечья загудели тупой болью, словно после длительной нагрузки.

Ледяная вода помогала. Там, где поток проходил через ткани, нарастал жар, а снаружи стоял холод. Лёд снимал воспаление, забирал лишнее тепло, как компресс на растяжение.

Дозированная нагрузка плюс охлаждение.

Три секунды. Четыре. Пять.

Ладони потеплели. Вода вокруг пальцев чуть-чуть нагрелась, я чувствовал разницу температур между верхним слоем (обжигающе холодный) и нижним, у кожи (теплее на пару градусов).

Шесть секунд.

Каналы в правом предплечье отозвались ноющей пульсацией.

Семь секунд.

Я отпустил поток. Водоворот замедлился, энергия схлынула обратно к центру, ладони остыли мгновенно. Вода в чаше снова ледяная.

Вытащил руки и пошевелил пальцами — все десять слушались. Судорог нет. Тремора нет.

Семь секунд контролируемого удержания.

Думаю, если повторять по три-четыре сеанса в день, через неделю можно выйти на пятнадцать секунд. Через две уже на двадцать пять. Через месяц… через месяц, может быть, минута непрерывного вывода энергии наружу.

Минута. Что можно сделать за минуту?

Прижечь рваный сосуд в полевых условиях, когда нет лески и иглы. Или прогреть переохлаждённого ребёнка, обхватив руками грудную клетку. Также можно приложить ладонь к телу пациента и «прослушать» витальным потоком, пропуская энергию через чужие ткани, считывая плотность, температуру, подвижность — импровизированное УЗИ. Да, довольно грубое, но в мире без рентгена и электрокардиографов это можно смело назвать революцией.

А если не тепло? Если научиться концентрировать выброс не в термическую энергию, а в механическую? Вибрацию? Ультразвук?

Камни в почках. Тромбы в сосудах. Фиброзные спайки.

Пока это не более, чем фантазия. Всё, что я мог нагреть — это ладонь на семь секунд и не упасть. Однако направление ясное, и это важнее конкретного результата.

Я вытер руки о штаны, поднялся и вышел к входу. Утренний лес дышал. Шелест листвы, далёкий стук дятла, журчание ручья ниже по склону — после вчерашней глухой тишины буковой рощи они казались почти праздничными.

Вдруг послышались шаги. Тарек вынырнул из-за поваленного ствола ольхи, мокрый по колено. В левой руке у него два прутика, и на каждом, нанизанная через жабры, серебристая рыбёшка длиной в ладонь.

— Голец, — объявил он, как будто сообщал важную стратегическую новость. — Заводь за третьим камнем мелкая, как лужа. Стоят носом по течению, дурни. Руками берутся.

— Живые?

— А то! Вон, хвостом ещё бьёт.

Рыбёшка на правом прутике действительно трепыхнулась. Тарек сел у входа, выложил улов на плоский камень, достал нож. Четыре ловких движения и брюхо вспорото — кишки на камень, тушка промыта водой из фляги. Я смотрел, как он работает, и честно говоря, был немного ошеломлён его скоростью и сноровкой, ведь ему всего-то четырнадцать лет…

Угли я разжёг за минуту. Хворост от вчерашнего Тарекова запаса, огниво, мох. Когда пламя осело до ровного жара, Тарек воткнул прутики в землю, наклонив над углями. Рыба зашипела.

Запах ударил по голодному желудку так, что рот наполнился слюной мгновенно. Я сглотнул. Тарек покосился и усмехнулся.

— Ты гляди, Лекарь, не подавись. Косточки мелкие, проглотишь, потом неделю в горле стоять будут.

— Разберусь.

— Ага, ты-то разберёшься. Кто вчера щавель жевал, как корова жвачку?

Я промолчал. Парень шутил, и это само по себе было хорошим знаком. Вчера, после встречи с шестилапой тварью, ему было не до шуток.

Рыба пропеклась за десять минут. Кожа лопнула, сок закапал в угли. Тарек снял прутики и протянул мне один.

Ел медленно. Отламывал мясо от рёбер, снимал с костей, клал на язык. Вкус простой, как у самой обычной речной рыбы, чуть горьковатая от желчи, которую не до конца убрали, но для желудка, который полтора дня не видел ничего, кроме щавеля и воды, это настоящее спасение.

Я жевал осторожно, давил языком, выискивая кости, после чего выплёвывал на камень. Мальчишка жрал с костями, хрустел, не морщился.

Всего три минуты и прутик пуст. Рыбу словно корова языком слизнула. Я облизал пальцы. Желудок утих, довольный подачкой.

— Благодарствую, — сказал Тарек неожиданно.

— За что?

— За то, что не помер ночью. Мне бы одному обратно идти не шибко хотелось.

— Я тебя тоже люблю, Тарек.

Он фыркнул и отвернулся, пряча ухмылку.

Я вытер руки о штаны.

— Слушай. Мы договорились, что утром разведка. Есть всего час.

Тарек кивнул. Лицо посерьёзнело сразу, будто рубильник переключили.

— Я иду вверх, — показал рукой на гряду, поднимающуюся за расщелиной. — Северная сторона. Ищу вторую метку Наро.

— А я по ручью вниз. Гляну, не вернулась ли та скотина шестилапая. И ежели заводи подальше есть, рыбы ещё возьму на обратную дорогу.

— Если что-то не так, то три удара камнем о камень — громко, чтобы оповестить.

— Уж будь спокоен.

Он подхватил лук и исчез за поваленной ольхой. Я подождал, пока шаги стихнут, потом взял копьё и полез вверх.

…

Гряда за расщелиной шла круто. Камни покрупнее, с острыми краями, покрытые лишайником. Мох забился в каждую трещину, и кое-где из него торчали бледные стебли какой-то травы, которую я не смог опознать.

Поднимался, упираясь древком копья в щели между валунами. Правая стопа ныла, но терпимо. Мазь держала, обмотки не съезжали.

Спустя десять минут гряда вывела на небольшую площадку, метра четыре на три, почти ровная, обложенная крупными камнями. Отсюда просматривался склон на