Красный генерал Империи 2 - Павел Смолин

— Слушаю.

— Я к Вам приехал не только ради сегодняшнего разговора. Я к Вам приехал, потому что считаю Вас человеком, который мне нужен не только в Артуре и не только в эту войну. Я считаю, что в России в ближайшие десять-пятнадцать лет будет совершён крупный передел всего государственного устройства. Не один, может быть, а несколько. Я хочу, чтобы в этих переделах рядом со мной стояли несколько человек, которым я доверяю. По военной части, по строительной, по морской. Вы один из этих людей. Я Вас прошу: после Артура, какой бы Артур ни вышел, оставаться со мной в связи. Не служебной, а частной. По обыкновенной почте, через моих курьеров, по особому шифру, который мы с Селивановым отдадим Вам сегодня же. Что бы со мной ни случилось, что бы ни случилось со страной, я хочу знать, что у меня есть Вы. И я хочу, чтобы Вы знали, что у Вас есть я.

Кондратенко долго смотрел на меня. У него на лице ничего не двигалось, но в серых глазах появилось то, что бывает у людей, которые понимают больше, чем им сказано.

Потом он сказал:

— Николай Иванович. Я Ваше предложение принимаю.

— Спасибо, Роман Исидорович.

— Один уточняющий вопрос.

— Прошу.

— Вы говорите «крупный передел». Что Вы под этим понимаете?

Я подумал. Подержал паузу.

— Роман Исидорович. Я под этим понимаю то, что Россия в нынешнем своём виде долго не продержится. Я Вам не пророк, я этого никому не предсказываю и не желаю. Я просто старый человек, который посмотрел много стран и много порядков, и я вижу, что у нас в стране сейчас собрался такой запас несоответствий между тем, как живёт верх, и тем, как живёт низ, что этот запас в какой-то момент разрядится. Когда — не знаю. Как — не знаю. Какие у меня предчувствия — мои частные. Но я хочу подойти к этому моменту с людьми, на которых можно опереться. Чтобы разряд не привёл к худшему.

Кондратенко медленно кивнул.

— Я Вас понял. Я тоже об этом думал. Не в Ваших словах, но об этом же.

— Я знаю, что Вы думали.

— Откуда Вы знаете?

— Я Ваши работы по фортификации читал, Роман Исидорович. У человека, который пишет фортификацию так, как Вы её пишете, есть голова, которая шире своего предмета. Я по Вашим работам видел, что у Вас в голове есть и государственное.

Кондратенко чуть улыбнулся. У него улыбка была короткая, сухая, на одну секунду.

— Спасибо.

— Тогда мы с Вами договорились?

— Договорились.

Мы пожали руки.

Я вышел от Кондратенко в первом часу дня.

Северцов ждал меня в коляске у крыльца, с маленьким китайским мальчишкой, который ему рассказывал что-то на пиджин-русском. Я сел. Северцов посмотрел на меня внимательно.

— Николай Иванович. Как?

— Хорошо, Сергей Андреевич. Очень хорошо.

— Едем обедать?

— Едем.

Мы поехали в Дом проезжающих. Дорога шла по гребню сопки, и слева открывалась гавань — длинная, узкая, с двумя проходами, с эскадрой на внутреннем рейде, с десятками малых судёнышек у причалов, со складскими навесами по берегам. На внешнем рейде стояли два корабля. Я их за окном коляски не разобрал, но по силуэтам было видно — крейсера. На севере, на сопках за городом, виднелись серые камни первых сухопутных фортов.

Это был Артур. Тот самый, про который я в моей советской жизни читал в книжке у торшера в апрельскую грозу, и про который я думал тогда: эх, ребята, туда бы, хоть рукой к карте дотянуться.

Я к карте дотянулся. Я в этой карте сидел. И я только что сделал в ней то, что в книжке у торшера никто не сделал.

Я подумал об этом — без торжества. У меня внутри было обыкновенное спокойствие, какое бывает у человека, выполнившего двухчасовую работу. Я её выполнил. У меня впереди — ещё.

В Доме проезжающих я пообедал, выпил порошки Кречетова, лёг на час отдыхать, как мне было прописано. Северцов сидел в моей комнате у окна с книгой, чтобы я не остался один. Я заснул быстро. И мне приснилась Татьяна Ивановна.

Это был тот сон, какого я давно ждал.

Татьяна Ивановна сидела на нашей кухне. Не на пристани, не на пароходе, а в нашей квартире, на улице Винокурова, на нашей собственной кухне, за нашим столом, с нашими старыми стаканами в подстаканниках. Перед ней стоял чай. За окном были обыкновенные подмосковные сумерки.

Она была не в синем платье, а в обычном своём домашнем халате. Седые волосы убраны на затылке в простой узелок. Очки в тёмной оправе на носу. Лицо чуть осунувшееся, как было в последний год её болезни, но без тяжести. Спокойное.

Она посмотрела на меня. Я сел напротив, через стол.

— Сергей.

— Таня.

— Ты сегодня сделал доброе дело.

— Я знаю, Таня.

— Я об этом тебе вот что хочу сказать. Ты три года живёшь чужую жизнь, и ты в ней сделал много. Но ты в этом теле начал считать себя одним только инструментом. Ты мне здесь нужен не как инструмент. Ты мне здесь нужен как ты.

Я смотрел на неё. У меня в этом сне ничего не сжималось. Я просто слушал.

— Сергей. Ты сегодня к Кондратенко пришёл не как Гродеков. Ты к нему пришёл как ты. И он тебя принял как тебя. Ты это сам понял?

— Понял, Таня.

— Тогда я тебе скажу самое важное. Ты не помрёшь в этом теле в тринадцатом году. Ты будешь жить дальше. Я тебя не зову. Я тебя из этого дела не забираю. Я тебе говорю одно. Ты живи. До конца. До того, до чего хочешь дойти. Я тебя там, у нас дома, всё это время жду. Я никуда не денусь.

— Таня. А ты как?

Она улыбнулась. Это была её обыкновенная домашняя улыбка, какую я не видел двадцать пять лет.

— Я хорошо, Сергей. Я очень хорошо. У меня тут не плохо. Тут спокойно. Тут ничего не болит. Тут я тебя жду, и я знаю, что ты придёшь, и я не тороплю.

— Я скоро.

— Не скоро. Долго. И не спеши.

— Не буду спешить, Таня.

—