Красный генерал Империи 2 - Павел Смолин

Северцов посмотрел на меня.

— Николай Иванович. У Вас обыкновенный обманчиво спокойный вид. Вы что-то решили.

— Решил, Сергей Андреевич. Я Витгефта взял в круг.

— Это много за один разговор.

— Я знаю. У меня сегодня второй раз подряд за два дня сделалось то, что в Хабаровске я готовился делать месяцами. Иногда так бывает.

— Кречетов мне велел напомнить про порошки.

— Принял утром. Приму вечером. Скажите Кречетову, что я выполняю.

— Скажу.

Мы дошли до мола, высадились, поехали обратно в Дом проезжающих. По дороге я думал — над тем, что мне Витгефт сказал в последний момент про тетрадь. Это была у него обыкновенная стариковская страховка. Я его понимал. У меня самого в Хабаровске в шкафу стояла моя тетрадь, и я её тоже не показывал никому. Я её только себе показывал. И я в эту минуту в шлюпке подумал, что у каждого из нас, кто несёт это бремя — тех, кто слишком много видит и кому не с кем поделиться — есть такая тетрадь. У Витгефта на Английском проспекте. У меня в Хабаровске. У Гольдмана, я уверен, тоже есть, в его аптеке на Литейном. У Кречетова, я думаю, нет — у Кречетова всё в голове, он другой человек. У Селиванова, я не знаю, может быть, есть.

«Это, голубчик, и есть твой круг, — подумал я. — Все люди с тетрадями. Все люди, которые носят непереданное в себе, и которые ищут, кому передать, прежде чем умрут. Я для них — тот, кому можно передать. Они для меня — те, кому я передам, когда сам устану».

Это была мысль, на которую у меня в груди немножко стало теплее.

В Артуре я пробыл ещё пять дней.

За эти пять дней я сделал три вещи.

Первая — закончил с Кондратенко. Мы виделись ещё дважды. Один раз он мне показывал крепость по верхнему фронту, на конной прогулке от форта номер три до Куропаткинского редута и обратно. Это была не инспекция — это была обыкновенная поездка двух старших офицеров по объекту, в которой я слушал, а он рассказывал. Я задавал вопросы по существу: где у него самые тонкие места, где у него самые сильные. Он отвечал прямо. У него самое слабое место было — связь между сухопутным фронтом и портовой стороной; они с Стесселем сидели каждый в своей канцелярии, и переписка между ними была через адъютантов. На этом я ему пообещал помочь — через Витгефта установить прямую связь морского отделения с сухопутным, минуя Стесселя. Кондратенко кивнул.

Второй раз мы виделись у меня в Доме проезжающих. Он зашёл вечером, без объявления, на час. У меня к тому времени уже был ужин на столе для нас двоих — Северцов догадался приготовить. Кондратенко выпил со мной одну рюмку водки, поел горячего, поблагодарил. Сказал короткое:

— Николай Иванович. Я Шварца сегодня ввёл в курс, что мы с ним отныне работаем парой. Он у меня будет старшим инженером по всему восточному фронту. Это смещение положения, к которому он сам никогда бы не пришёл. Он мне в ответ сказал: «Спасибо, Роман Исидорович. Я и не верил, что доживу до такого назначения». Это, Николай Иванович, было сегодня вечером главное событие в крепости.

— Я рад, Роман Исидорович.

— Я тоже.

Мы пожали руки. Он ушёл.

Вторая вещь, которую я сделал за пять дней — продолжил разговор с Витгефтом по уже частному каналу. Мы условились, что я ему буду телеграфировать раз в три дня, не по службе, а по обыкновенной частной переписке, с условным шифром. Я ему телеграфировал из Артура: «Артур чувствую хорошо тчк погода устойчивая тчк Гродеков». Это было — у меня всё в порядке, никаких новостей. Он мне ответил: «Аскольд приветствует тчк Витгефт». Это было — всё спокойно, минного хозяйства новых пока не обнаружено.

И третья вещь — я провёл за эти пять дней встречу со Стесселем. Это была встреча, к которой я готовился без всякого удовольствия. Стессель прислал мне приглашение «на обстоятельный разговор по обороне крепости». Я понимал, что это значит — Стессель чувствовал, что моя поездка в Артур идёт через его голову, и хотел перехватить. Я приехал к нему в его дом утром семнадцатого, в назначенный час.

В его кабинете лежали на столе бумаги. Карта крепости, какие-то ведомости, переписка с Алексеевым. Он встретил меня уже не так радушно, как четырьмя днями раньше. Он сел за стол, я сел напротив. Он начал.

— Николай Иванович. У меня к Вам разговор. Я знаю, что Вы за эти дни в крепости работаете. Я Вам не препятствую — Вы старший в чине, у Вас рескрипт государя. Но я Вам в одном замечу. Я здесь комендант крепости. Все деньги, какие в крепость поступают, должны проходить через мою канцелярию. Я слышал, что Вы Кондратенко обещали сто пятьдесят тысяч рублей через подрядчика во Владивостоке. Я Вас попрошу проводить эти суммы через мою канцелярию, а не напрямую через Кондратенко.

Я посмотрел на него ровно.

— Анатолий Михайлович. Это деньги из моего окружного чрезвычайного фонда, не из казны крепости. По моему рескрипту от государя я этим фондом распоряжаюсь самостоятельно. Эти деньги Вашей канцелярии не подведомственны. Я Вам это говорю с уважением, но твёрдо.

Стессель чуть побагровел.

— Николай Иванович. Это нарушение порядка. Я обязан буду доложить в Петербург.

— Докладывайте. Я Вам только посоветую сначала прочесть мой рескрипт. Копия его у Вас, я знаю, в шкафу с октября позапрошлого года. Если Вы её не помните, перечитайте сегодня вечером. После прочтения, если Вы всё же сочтёте нужным доложить, доложите. Я Вам в этом не препятствую.

Стессель помолчал. Потом сказал тише:

— И всё-таки. Когда я прошу денег у Алексеева, мне отказывают. Когда Кондратенко просит, ему отказывают. А Вы, мимо нас всех, через свой фонд, через своего подрядчика, через Владивосток, привозите сто пятьдесят тысяч. Это что — порядок?

— Это, Анатолий Михайлович, не порядок. Это исключение, которое разрешено мне рескриптом. Я этим исключением сегодня пользуюсь. Завтра я этим исключением могу не воспользоваться. Сегодня — пользуюсь. Я это делаю не Вам в обход, а крепости в подмогу. Если Вы это так понимаете, я Вам