Красный генерал Империи 2 - Павел Смолин

Стессель долго молчал. У него на красном лице шла борьба двух чувств: уязвлённости и расчёта. Расчёт победил.

— Николай Иванович. Я Вам докладывать в Петербург не буду. Я Вам только скажу одно. Я Вас на территории моей крепости впредь буду рассматривать как старшего, но прошу учитывать, что у меня есть моя ответственность.

— Учитываю, Анатолий Михайлович. Я Вашу ответственность не подрываю. Деньги пойдут на работы, которые Вы первый назвали бы необходимыми, если бы Вам кто-нибудь их предложил. Дополнительный слой бетона на двух казематах форта номер два. Усиление двух промежуточных батарей. Проволочные заграждения на трёх верстах фронта. Это работы, по которым Вам стыдиться не за что. Когда Артур выдержит, Вам слава.

Это было — лесть. Грубая, открытая, на ладони. И Стессель её принял.

— Когда Артур выдержит, мне слава. Это правда, Николай Иванович.

— Правда.

Мы расстались формально-вежливо. Я ему пообещал, что не буду больше делать через его голову ничего, что можно сделать через него. Он мне пообещал, что не будет вмешиваться в мои поездки к Кондратенко и Витгефту.

Это, я понимал, было — рабочее равновесие. Стессель оставался Стесселем, и от него любая помощь была бы слабой. Но он перестал мне мешать. Этого мне в этот февраль было достаточно.

Девятнадцатого февраля я уехал из Артура.

Кондратенко на вокзал не приехал — мы с ним накануне условились не делать публичных проводов, чтобы не давать Стесселю лишних поводов. Витгефт прислал на вокзал Эссена с короткой запиской: «Николай Иванович. До Макарова доберёмся без потерь. Витгефт». Я записку прочёл, сжёг в купе.

Шварц приехал на вокзал лично. Стоял у нашего вагона в обыкновенном пальто, со снятой шляпой. Я к нему вышел из вагона. Мы пожали руки.

— Иван Семёнович. Спасибо.

— Это Вам спасибо, Николай Иванович.

— Берегите себя на форте номер два, когда оно начнётся.

— Берегу.

— Кондратенко берегите.

Шварц чуть улыбнулся.

— Это я и без Вас, Николай Иванович. Только я ему этого не говорю.

— Не говорите.

Мы расстались. Я сел в вагон. Поезд тронулся.

От Артура до Харбина мы шли двое с половиной суток. В Мукдене стояли четыре часа, я с поезда не сходил, не было настроения снова видеть Мукден. От Мукдена шли через Ляоян и Чанчун; на станциях по дороге я разговаривал с офицерами, едущими в обе стороны. Настроения у них были разные. Молодые рвались в бой и считали, что японцев заведомо побьют. Старые осторожничали и говорили, что мы недооцениваем противника. Я и тех, и других слушал, кивал, и про себя думал, что в этом разнобое — обыкновенная русская армия, в которой всегда есть и одни, и другие, и в которой воюют, в конечном счёте, и одни, и другие, но по-разному.

В Харбин мы пришли вечером двадцать первого.

На вокзале меня встречал Линевич. Я к нему вышел из вагона. Мы пожали руки. У Линевича за эти десять дней лицо немного посветлело. Я ему сказал:

— Николай Петрович. Хорошее лицо у Вас сегодня.

— У меня хорошее лицо, Николай Иванович, потому что Засулич двенадцатого выдержал.

Я остановился.

— Подробно?

— Подробно по дороге.

Мы сели в его сани, поехали к штабу. По дороге Линевич рассказывал.

Бой на Ялу прошёл двенадцатого февраля, как я и предсказывал. Японцы пошли двумя колоннами, одной на Тюренчен, второй через Антонг ниже по реке. На Тюренчене Засулич вёл бой ровно столько, сколько было нужно, чтобы японцы развернули главные силы, и затем отошёл в порядке к Фынхуанчену, на заранее подготовленные позиции. Японцы пошли преследовать, рассчитывая на обыкновенную русскую неустойчивость на отходе. Не нашли её. Засулич отступал так, как Линевич ему написал в личной телеграмме за неделю до боя: с задержками, с контр-атаками малыми силами, с подрывами бродов и переправ за собой. Через сорок вёрст японцы потеряли темп. У Фынхуанчена они встали и больше неделю не двигались, чтобы дать подойти своим тылам. Это был успех. Не победа, но успех. Русская армия в первом бою этой кампании отступила, но отступила в порядке и нанесла противнику ощутимые потери. Мы выиграли время.

Я слушал и думал, что у меня в моей советской памяти это сражение шло иначе. В моей памяти Засулич держался на Ялу до последнего, ждал подкреплений, которые не пришли, и был разбит. Из его восемнадцати тысяч он потерял три тысячи человек убитыми, ранеными и пленными. Японцы вышли к Фынхуанчену по пятам отступавших и сразу пошли дальше, на Ляоян. Это в моей памяти было двадцать шестое-двадцать восьмое апреля по старому стилю, по событиям тысяча девятьсот четвёртого года.

А сейчас по новому графику Засулич на Ялу встретил японцев двенадцатого февраля, по нашему собственному плану, заранее, и не задержался дольше, чем было нужно. Это значит, что мы у японцев отняли два с половиной месяца времени. Два с половиной месяца, которые они в моей памяти потратили на быстрое продвижение, а в этой жизни им предстоит потратить на топтание перед Фынхуанченом и на восстановление коммуникаций.

Это, голубчик, я в саночках за Линевичем подумал, и есть тот эффект, ради которого ты три года заранее писал ему письма про Ялу. Не «спас Россию». А отжал у японцев два с половиной месяца.

В моей памяти эти два с половиной месяца обернулись бы для нас Ляояном в августе, проигранным от неготовности. В этой жизни у нас будет к августу под Ляояном корпус полностью развёрнутый, с резервами, с боеприпасами, с устроенными тылами. И Ляоян в этой жизни мы можем не проиграть. Это уже не «может быть», это теперь вероятность.

В штабе Линевича я ужинал с ним вдвоём, как и в первый раз. После ужина мы перешли в кабинет с картой. Линевич показал мне развёртывание корпуса по состоянию на двадцать первое февраля.

В Ляояне стояло уже двадцать три тысячи. В Мукдене восемь. По Фынхуанчену передовое охранение Засулича четыре. Резервы в эшелонах с Запада и из Сибири шли непрерывно. К пятнадцатому марта Линевич рассчитывал иметь под Ляояном тридцать пять тысяч. К первому апреля сорок. К концу апреля пятьдесят.

Я смотрел на эти цифры. В моей памяти к Ляоянскому сражению, которое случилось в августе тысяча девятьсот четвёртого, Куропаткин имел под Ляояном около ста двадцати тысяч против ста двадцати пяти тысяч у японцев. И проиграл.

Но в моей памяти эти сто двадцать тысяч были собранные с большими боями, с потерями, с