Красный генерал Империи 2 - Павел Смолин

class="p1">Макаров слушал не перебивая. У него на лице постепенно появлялось выражение, какое я в моей советской памяти не раз видел на лицах моих преподавателей в академии, когда им рассказывали что-то, чего они в своих собственных книгах не предполагали. Это было — открытое лицо. Слушающее.

Когда я закончил, он долго молчал. Потом сказал:

— Николай Иванович. Я Вам одно скажу. Я когда-то думал, что флот — это особенный мир, отдельный от России, в котором мы, моряки, живём своей собственной службой. Я сейчас Вас слушал, и я понял, что флот без той России, которую Вы описываете, не существует. И что Вы, не моряк, понимаете флот лучше, чем большая часть нашего ведомства.

— Не лучше. Иначе.

— Пусть будет «иначе». Но это «иначе» нам сейчас нужно больше, чем то наше.

Мы посидели ещё. К одиннадцати часам я встал. Макаров встал тоже.

— Степан Осипович. Я в Артуре пробуду ещё три дня. Если Вам нужно будет что-то у меня прояснить, или если у Вас будет что мне передать в Хабаровск, дайте знать. Я в Доме проезжающих.

— Хорошо.

Мы пожали руки. Не обнимались больше. Это было — сказано.

В дверях я обернулся.

— Степан Осипович. И — два слова на прощание.

— Слушаю.

— Не геройствуйте. Не один Вы геройствуете, Россия много где. У нас сейчас нехватка не героев, а живых. Будьте живой.

Макаров чуть улыбнулся.

— Буду живой, Николай Иванович.

Я вышел.

Кондратенко в передней встал. Мы поехали обратно в Дом проезжающих. По дороге я ему рассказал коротко: три условия приняты. Третьим в линии. Тралы впереди. Никакого парадного входа.

Кондратенко долго молчал.

Потом сказал тихо:

— Николай Иванович. Если бы кто-нибудь два года назад сказал мне, что приамурский генерал-губернатор за полтора часа разговора перепишет тактику эскадры Тихого океана, я бы рассмеялся. А сейчас я не смеюсь.

— Это не я перепишу. Это Макаров перепишет. Я ему только подал.

— Не скромничайте.

— Я не скромничаю, Роман Исидорович. Я констатирую. Если бы Макаров не захотел — никакая моя подача его бы не заставила. Он захотел. Это его заслуга, не моя.

— Это вы оба.

— Это мы оба.

Мы помолчали. Сани постукивали полозьями.

В Доме проезжающих я разделся, лёг. У меня в груди слегка пощёлкивало — не давило, а пощёлкивало, как пощёлкивает у старого человека после большой работы. Северцов вошёл с порошками.

— Николай Иванович.

— Да, Сергей Андреевич.

— Как?

— Сделано, Сергей Андреевич.

— Слава Богу.

Это была первая фраза в нашей с ним переписке за все три года, в которой Северцов помянул Бога. Я её заметил. Я не показал.

В Артуре я пробыл ещё три дня.

За эти три дня я ещё раз ужинал с Кондратенко — без всякого дела, по-дружески. Шварц забегал утром на полчаса доложить, что работы на форте номер два идут по графику, цемент Беккера пришёл с владивостокским пароходом. Витгефт прислал записку: «Николай Иванович. Степан Осипович вчера вечером отдал по эскадре приказ номер сорок семь о порядке выхода. Тралы впереди. Флагман третьим. Парадного входа в гавань не делать. Я Вам этот приказ перешлю частным порядком, чтобы у Вас в Хабаровске копия была. Витгефт».

Я записку прочёл. Сжёг.

Двадцатого марта я выехал из Артура.

Кондратенко на вокзал приехал. Без свиты. Мы стояли с ним у моего вагона минут десять, молчали. Поезд тронулся. Кондратенко поднял руку. Я ему — тоже.

Тридцать первого марта я был в Харбине.

Этот день я провёл — как обыкновенный рабочий день. У Линевича в штабе. С картами. С донесениями. С разговорами. У него к концу марта под Ляояном стояло уже тридцать две тысячи. Засулич с Фынхуанчена просил два батальона усиления; Линевич ему дал три. Японцы за прошедший месяц подтянули к Фынхуанчену силы и готовились к новой попытке. Засулич готовился к ним.

В четыре часа дня мне принесли телеграмму.

Я её распечатал у Линевича в кабинете. Линевич стоял рядом, ждал.

Телеграмма была от Витгефта. Шифр «Аскольд». Текст:

«Аскольд тридцать одно тчк сегодня в десять утра эскадра вышла в море тчк тральщики впереди тчк флагман третьим тчк на выходе подняли две мины тчк одна по правому борту от Полтавы кабельтов тчк вторая по левому от Цесаревича два кабельтова тчк в десять сорок Петропавловск головной броненосец полтава подорвался на третьей мине которую не успели поднять тчк полтава потеряла ход правый винт разрушен экипаж все живы тчк степан осипович приказал отбуксировать полтава обратно в гавань тчк продолжать выход не стал тчк эскадра вернулась в одиннадцать сорок тчк степан осипович живой и здоровый тчк ещё раз карту смотрел тчк сказал передать вам тчк николай иванович был прав тчк витгефт».

Я прочёл телеграмму три раза.

Потом ещё раз.

Потом поднял глаза на Линевича.

— Николай Петрович. Полтава подорвалась. Экипаж жив. Корабль вернулся в гавань. Макаров жив.

Линевич медленно сел в кресло у стола. Он не знал — что именно я ждал в этот день. Он не знал, что значило «Макаров жив». Но он по моему лицу понял, что это было — самое важное, и что это — сделалось.

— Николай Иванович. У Вас слёзы.

Я провёл рукой по лицу. Слёзы были. Я не заметил, когда они пошли.

— Да, Николай Петрович.

— Сильно у Вас сегодня было.

— Сильно.

Линевич встал, подошёл, положил мне руку на плечо. Старший. По возрасту, по чину.

— Николай Иванович. Я Вас не спрашиваю. Я Вас знаю.

— Спасибо, Николай Петрович.

Я сел. Линевич сел напротив. Он позвонил, попросил подать чая.

Мы сидели и пили чай. Молча. Минут двадцать. Дверь в кабинет была закрыта. За окном было серое мартовское небо, начинался дождик со снегом.

Потом Линевич сказал тихо:

— Николай Иванович. Я этот день у Вас запомню. У Вас сегодня был — какой-то большой день. Не для службы, для Вас лично. Я этого не лезу разобрать. Я только Вам говорю — я с Вами.

— Я знаю, Николай Петрович. Спасибо.

Я допил чай. Встал. Подошёл к окну.

За окном падал серый мартовский снег. Тихо, без ветра, как бывает в марте, когда зима уже не зима, а только её последний выдох.

Я подумал.

В моей советской памяти тридцать первого марта тысяча девятьсот четвёртого года в десять часов сорок минут утра флагманский броненосец «Петропавловск» под флагом командующего эскадрой