Красный генерал Империи 2 - Павел Смолин

— Спрашивайте.

— Вы хотите, чтобы я не выходил в море?

— Нет.

— Тогда чего Вы хотите?

— Я хочу, чтобы Вы выходили — но выходили иначе.

Макаров чуть прищурился.

— Иначе. Это как?

— Степан Осипович. Я Вам сейчас изложу. Это не моя выдумка. Это всё, в общем, есть в Вашей книге, в главах о тактике эскадренного выхода. Я только применяю Ваши же приёмы к нашей конкретной обстановке.

— Излагайте.

— Первое. Перед каждым выходом эскадры — три миноносца с тралами впереди эскадры, на дистанции двух кабельтовых, проверяют фарватер. Это удваивает время выхода, но снимает девяносто процентов риска. Витгефт это уже делает. Вы это можете утвердить как порядок.

— Это разумно. Принимаю.

— Второе. Флагман не идёт головным. Флагман идёт третьим в линии. Между ним и головным — два броненосца, лучше «Полтава» и «Севастополь», у них броня крепче. Если эскадра встретит мину, мина возьмёт головной корабль, не флагман. Вы можете потерять корабль, но Вы не теряете командование.

Макаров посмотрел на меня жёстко.

— Николай Иванович. Я Вам сейчас скажу одну вещь. Я в моей жизни никогда не шёл за чужой спиной. Я всегда впереди.

— Я знаю, Степан Осипович. И я об этом и говорю.

— О чём?

— О том, что Ваша привычка «всегда впереди» в нынешней нашей обстановке — это не доблесть, а ошибка. Это смею Вам сказать как старший по возрасту и как человек, который Вас ценит больше, чем Вы сами себя цените.

Макаров посмотрел на меня. У него на лице ничего не двигалось.

— Объяснитесь.

— Степан Осипович. Если Вы погибнете на «Петропавловске» в первый же месяц, кто будет командовать эскадрой? Витгефт. Это будет — Ваш Витгефт, не мой, не алексеевский. Он будет хороший. Но он не будет Вами. У него не будет Вашего имени, Вашего авторитета, Вашей силы тащить эскадру за собой. Эскадра под Витгефтом просядет до уровня обыкновенной, средней, осторожной. И мы потеряем то, ради чего государь Вас сюда послал.

— А что — Вы говорите — государь меня сюда послал?

— Государь Вас сюда послал — поднять эскадру до уровня, на котором она будет вести бой и не проигрывать его. Это можете только Вы. Витгефт этого не может. Бирилев в Петербурге этого не может. Чухнин во Владивостоке этого не может. Только Вы. И я Вас прошу — берегите себя не для себя, а для эскадры. Из третьей позиции в линии Вы видите всё то же, что из первой, и Вы можете командовать так же. А под Вами не мина.

Макаров долго молчал. Очень долго. Минут пять. Он сидел в кресле, смотрел в камин, держал в руке чашку и не пил.

Потом сказал тихо:

— Николай Иванович. Я Вам отвечу. Я с Вашим вторым пунктом — соглашусь.

Я чуть выдохнул.

— Я Вам соглашусь не потому, что Вы меня переубедили. У меня в голове это будет лежать как уступка, и я в первый же раз, когда мне захочется идти головным, буду это чувствовать. Но Вы меня перебили одной фразой. «Берегите себя не для себя, а для эскадры». Это — то, против чего я возразить не могу. Я согласен.

— Спасибо, Степан Осипович.

— Не благодарите. Я ещё не сделал. Я согласился.

— И этого мне достаточно.

Макаров чуть улыбнулся. У него улыбка была — короткая, но широкая, открытая, мужицкая. Не как у Витгефта, не как у Кондратенко. Это была улыбка человека, которого редко удавалось переубедить, и который сейчас был с этим — не в обиде.

— Третье?

— Третье. Когда эскадра возвращается в гавань — она возвращается так же, как выходила. Тралы впереди. Никакого парадного входа. Никакого «маневрирования у входа для красоты». Прямо за тральщиками, в линии, флагман — третьим.

— Это уже совсем стариковский порядок, Николай Иванович.

— Степан Осипович. Это и есть мой главный аргумент. Война не место для красоты. Война это место для арифметики. Я Вам предлагаю — на эту войну — забыть про красоту. Когда мы её выиграем, у Вас будет много времени для красоты. Сейчас — арифметика.

— Принимаю.

— И четвёртое.

— Четвёртое — что?

— Степан Осипович. Я Вам обещаю — если Вы эти три условия выполните, я Вам в Петербурге буду писать раз в месяц частные письма с моими наблюдениями по флоту в крае. Я Вам обещаю, что у Вас в Артуре всегда будет — мой человек по сухопутному фронту (это Кондратенко, который у меня в круге). Я Вам обещаю, что у Вас во Владивостоке всегда будет — мой человек по морскому крылу (это Чичагов). Я Вам обещаю, что когда Вам в чём-нибудь будет тяжело в Петербурге — а Вам там будет тяжело, у Вас с морским ведомством обыкновенные тёрки, я знаю — я Вам через Куропаткина и через свою линию в Зимнем буду подкладывать поддержку. Я Вас не предам, Степан Осипович. Я Вас приняю в свой круг.

Макаров посмотрел на меня. Долго.

Потом сказал тихо:

— Николай Иванович. Я в свои пятьдесят пять лет в первый раз слышу от старшего такие слова. Я Вам отвечу так же. Я Вас тоже приняю в свой круг.

Мы встали оба. Подошли друг к другу. Обнялись. Я был выше его на полголовы. У него от тужурки пахло табаком и морской солью. Я обнял его коротко, по-обыкновенному, как обнимаются старые мужики, не привыкшие к нежностям. Он меня тоже коротко.

Мы расстались на ступенях кресла. Сели обратно.

— Степан Осипович. Чая ещё?

— Пожалуй.

Дукельский вошёл, подлил, ушёл. Мы сидели у камина.

— Расскажите мне про Хабаровск, Николай Иванович. У меня к Хабаровску свой интерес. Я там никогда не был.

— Расскажу.

Я рассказывал ему — час. Про мой жёлтый дом на яру над Амуром. Про Соломина и Будберга. Про Селиванова, который мне начальник штаба и без которого я бы ничего не сделал. Про Кречетова, который мне врач, и который мне на дорогу прописал порошки. Про Чичагова во Владивостоке, который потопил «Идзумо». Про Линевича в Харбине, который в эту минуту наращивает корпус под Ляояном. Про учительницу в Покровке, которая первая в крае открыла школу для казачек-девочек. Про нанайцев и про моего знакомого старика Хохо, который сказал «если будет нужда, мы все придём».