Красный генерал Империи 2 - Павел Смолин

разбросанными по дороге обозами, в неустроенных тылах. А в этой жизни у Линевича к августу будет, может быть, сто двадцать пять. Может быть, сто тридцать. И они будут устроенные. С тылами. С запасами. С отдохнувшими людьми. Это другая армия.

Я долго смотрел на карту. Линевич стоял рядом, ждал.

— Николай Петрович. Если у Вас к августу будет сто двадцать пять тысяч в хорошем порядке, Ляоян мы возьмём.

— Я надеюсь, Николай Иванович.

— Не «надеюсь». Возьмём.

Линевич чуть улыбнулся.

— Возьмём.

Мы расстались около полуночи. Линевич меня проводил до моей квартиры. У двери он остановился.

— Николай Иванович. И ещё одно. У Вас в Артуре было всё гладко?

— Гладко, Николай Петрович. Кондратенко принят. Витгефт принят.

— А приступа не было?

— Не было.

— Бондаренко завтра у Вас в десять утра. Я ему обещал.

— Хорошо.

Линевич пожелал мне покойной ночи. Ушёл.

Я зашёл в комнату, разделся, лёг. Северцов уже спал. Я закрыл глаза.

В тёмной комнате ровно тикали стенные часы. Маленький Митя-денщик прошёл по коридору, скрипя сапогами. У меня в груди не давило. У меня в голове было пусто, в том хорошем смысле, в каком бывает пусто после большой выполненной работы, когда уже не надо ничего держать.

Я подумал, что у меня впереди ещё одно. Тридцать первое марта. Кронштадтский поезд с Макаровым подойдёт к Артуру около пятнадцатого марта. Между пятнадцатым и тридцать первым у Макарова на эскадре будет две недели. Витгефт ему покажет карту. Я ему через Кондратенко передам, что я бы хотел, чтобы Макаров до выхода в море встретился со мной хотя бы по обыкновенной частной встрече, без чинов. Если он на это согласится, я к нему лично приеду из Харбина за пять-шесть дней до тридцать первого. У меня тогда будет личный разговор. Один.

Если Макаров после этого всё равно выйдет на «Петропавловске» и подорвётся, значит, выйдет и подорвётся. Я тогда тоже запишу в тетрадь: «Не уберёг». И буду жить дальше.

Но я перед этим сделаю всё, что в моих силах.

С этой мыслью я заснул.

Глава 9

Макаров приехал в Артур двенадцатого марта.

Я узнал об этом из телеграммы Витгефта тем же вечером. Телеграмма пришла на шифр «Аскольд», по нашей частной линии. Текст был короткий: «Аскольд двенадцать тчк прибыл тчк карту показал тчк понял тчк просит ваше посещение тчк Витгефт».

Я прочёл телеграмму три раза.

«Карту показал». Это значит, что Витгефт исполнил то, что обещал, и сделал это в первый же день. «Понял». Это значит, что Макаров минное хозяйство принял всерьёз и не отмахнулся. «Просит ваше посещение». Это значит, что Макаров согласен на личную встречу — без официального предлога, по моей частной поездке.

Я сел и долго сидел перед телеграммой.

Это был — лучший из вариантов, какой я мог себе пожелать. Я готовился к худшим. Я готовился, что Макаров послушает Витгефта, кивнёт, скажет «спасибо за заботу», и через три дня выйдет в море на «Петропавловске». Я готовился, что Макаров согласится на встречу со мной из вежливости, но без всякого внимания к делу. Я готовился, что Макаров мне в лицо скажет «Николай Иванович, флот в гавани не воюет, а ржавеет, и я лучше потеряю один броненосец, чем у меня сгниют шесть». Это было бы по характеру Макарова, я его в моей советской памяти знал.

А здесь — он просил моего посещения.

Это значило, что Витгефт сегодня сделал то, чего я три года в одиночку не мог бы сделать. Он подготовил Макарова. И подготовил его не как старший младшего, а как друг друга. У них с Макаровым за плечами была общая служба в восемьдесят шестом, и Макаров его, видно, помнил с уважением.

Я в ту же ночь написал Витгефту ответ: «Хабаровск принимаю тчк выезжаю четырнадцатого тчк прибуду семнадцатого вечером тчк Гродеков».

Утром я был у Линевича.

— Николай Петрович. Мне нужно опять в Артур.

— Когда?

— Завтра.

Линевич не задавал вопросов.

— Поедете тем же порядком?

— Тем же. Конвой Селенина, мой штабной вагон, Северцов. На обратной дороге заеду к Вам опять.

— Хорошо. Я Вас провожу.

— Не надо провожать. Я Вас в эти дни от дела не отрываю. У Вас Засулич с Фынхуанчена просит подкрепления — Вы этим занимайтесь. На вокзал я выйду сам.

— Хорошо, Николай Иванович. Но мою сани с Митей я Вам всё-таки на вокзал отправлю.

— Митю — приму.

Мы пожали руки. Я ушёл.

В вагоне я провёл двое суток лёжа.

Северцов на мне трясся, как наседка над яйцом. Утром приходил с порошками и с фельдшером Линевича, мерил пульс, выслушивал лёгкие. Вечером приходил с горячим бульоном, который Митя варил отдельно для меня по рецепту Кречетова. Я ел, пил, лежал, читал. Из чтения у меня в этот раз был — толстый том «Размышлений о морском бое» самого Макарова, изданный в девяносто седьмом. Я его в Хабаровске за прошлый год прочёл два раза. Сейчас перечитывал в третий — с пометками.

Я хотел в Артур приехать не наугад. Я хотел приехать с собственной книгой Макарова в голове, чтобы я мог с ним говорить на его языке, а не на моём генеральском. У Макарова в голове была — своя стройная система. Он считал, что русский флот шесть последних войн проиграл из-за пассивности, и что в этой войне пассивность нужно сменить активным образом действий — выходом в море, манёвром, навязыванием боя. У него на это были — десятки страниц обоснований. Эти страницы я знал почти наизусть.

Моя задача была — не оспаривать его систему. Моя задача была — внутри его системы найти место для одного маленького исключения. Не «не выходите в море», а «когда выйдете, выйдите так, чтобы Вас не подорвали в первой же выходке».

Это, я понимал, было тонко. Макаров мог принять, мог не принять. Если бы он был обыкновенным русским адмиралом с тщеславием больше ума, он бы не принял. Но Макаров был — Макаров. У него было — ума много, и тщеславие у него тоже было, но оно у него было — другое. У него тщеславие было не «себя показать», а «русский флот показать». Это давало мне зацепку.

Если я смогу ему доказать, что показать русский флот — значит не угробить его в первый же выход, а вывести