Красный генерал Империи 2 - Павел Смолин

Тихого океана вице-адмирала Степана Осиповича Макарова при выходе из гавани Порт-Артура подорвался на японской мине, перевернулся и затонул за две минуты. Погибли — шестьсот пятьдесят человек экипажа. Погибли — Макаров. Погиб — художник Верещагин, который был у Макарова в гостях. Погиб — командир корабля капитан первого ранга Яковлев. Спаслись — пятьдесят восемь человек, в том числе великий князь Кирилл Владимирович, ходивший с Макаровым в качестве члена штаба. Это в моей памяти стояло пятьдесят с лишним лет.

А сейчас — тридцать первого марта тысяча девятьсот четвёртого года в десять часов сорок минут утра — флагманский броненосец «Петропавловск» под флагом командующего эскадрой Тихого океана вице-адмирала Степана Осиповича Макарова шёл третьим в линии за двумя другими броненосцами. Впереди него шёл «Полтава». «Полтава» подорвалась на мине, которую не успели поднять тральщики. У «Полтавы» разрушен правый винт. Экипаж жив. «Полтава» отбуксирована в гавань. «Петропавловск» вернулся целым. Макаров жив. Верещагин жив. Яковлев жив. Шестьсот пятьдесят человек живы. Кирилл Владимирович — тоже жив, к большому моему сожалению, но это вопрос мой к нему отдельный, на потом.

Это была — победа.

Не моя. Не Витгефта. Не Макарова. Это была — победа всех нас вместе.

Я подумал об этом — без торжества. У меня в груди была — тяжесть, и одновременно — лёгкость. Тяжесть — потому что я понимал, что я только что переписал у учебника одну страницу, и что у учебника есть ещё много страниц, и что я их ещё много буду переписывать, пока у меня хватит сил. Лёгкость — потому что я понимал, что сегодня я доказал, что переписывать можно. Что это не сон. Что я — действительно — в этом теле — в этой жизни — могу.

Я отвернулся от окна. Линевич смотрел на меня.

— Николай Иванович. Что мы дальше?

— Дальше, Николай Петрович, у нас впереди — Ляоян.

— Возьмём?

— Возьмём.

Линевич чуть улыбнулся.

Я подошёл к карте на стене. Постоял перед ней минуту. Ляоян был — на полпути между Мукденом и Артуром, узловой пункт, крупный город на пересечении двух дорог. Японцы к нему пойдут — летом. Линевич их там встретит — с устроенной армией, в хороших позициях, с тылами.

Я подумал — что у меня впереди в этом тысяча девятьсот четвёртом году ещё пять-шесть таких дней, как сегодняшний. Дней, в которые что-то будет либо сделано, либо не сделано. И что я к каждому из них буду готовиться, как готовился к этому. И что у меня сил на эти дни — хватит.

Татьяна Ивановна сказала «живи».

Я живу.

Вечером я ужинал с Линевичем у него в квартире. После ужина мы перешли в кабинет с картой. Линевич мне сказал:

— Николай Иванович. Я Вам одну вещь хочу сказать. Не по службе.

— Слушаю.

— У меня сегодня после Вашей телеграммы — будем называть это телеграммой, чтобы было проще — у меня в голове осело что-то, чего раньше не было. Я Вам этого не буду расшифровывать. Я только скажу. Я с Вами иду до конца. Куда бы это ни шло.

Я посмотрел на него.

— Николай Петрович. Спасибо.

— Не за что.

Мы пожали руки.

В тот же вечер я написал три письма. Селиванову в Хабаровск — короткое, частное: «У меня сегодня было что-то очень хорошее. По службе всё в порядке. Жду Вашего отчёта по бюджету за март». Кречетову в Хабаровск — ещё короче: «Дмитрий Львович. Спасибо за порошки. Они работают. У меня сегодня обошлось без приступа в очень тяжёлый день. Кланяюсь Вам. Гродеков». Гольдману в Петербург — на условный адрес, обыкновенным частным почтовым отправлением: «Хаим Аронович. У нас здесь дело идёт по плану. Прошу Вас в свободные минуты подумать, как нам подобрать в Хабаровск двух-трёх грамотных молодых людей с типографским опытом. Я к Вам напишу обстоятельно через месяц. Кланяюсь. Г.».

Запечатал все три. Отдал Северцову на утреннюю отправку.

Лёг.

Заснул сразу.

Снов мне в эту ночь — не было. Это, я подумал, тоже хорошо. Татьяна Ивановна сегодня меня не будила. Значит, она знала, что у меня всё в порядке, и оставила меня — спать.

И я — спал.

Глава 10

В Харбине я пробыл до десятого апреля.

За эти десять дней я делал то, чего раньше, за всё время моего управления краем, ни разу не делал в таком объёме. Я писал письма.

Я писал их утром, после завтрака. Я писал их вечером, после ужина. Я писал их днём, в перерывах между разговорами с Линевичем и его офицерами. У меня к десятому апреля исписалось три толстых тетради черновиков и было отправлено шестьдесят семь писем по обыкновенной почте, двадцать четыре телеграммы по шифру, одиннадцать пакетов через курьеров. Это была половина моей работы за десять дней. Вторая половина — разговоры с Линевичем, объезды войск, инспекции по Маньчжурии-станции (через Мищенко) и по Цицикару.

Письма я писал четырём адресатам.

Первый Куропаткин. По моим расчётам, ему предстояло в ближайшие месяцы получить под своё командование Маньчжурскую армию, то есть выехать из Петербурга на фронт лично, оставив пост военного министра. По моей советской памяти это случилось в начале марта тысяча девятьсот четвёртого, и было в учебнике главной ошибкой кампании. Куропаткин был хорошим военным министром, но плохим командующим: он умел готовиться к войне, но не умел вести её. Если бы он остался в Петербурге, а на фронт уехал кто-нибудь другой, например, Линевич, кампания пошла бы иначе.

В этой жизни Куропаткин из Петербурга пока не выехал. Я этого вмешательства добился ещё в феврале, через Селиванова, который дважды телеграфировал Куропаткину частными депешами с моими мыслями. Куропаткин эти мысли принял и в начале марта государю предложения об отъезде на фронт не сделал. Он остался военным министром. Маньчжурская армия пока официально не сформирована; есть Маньчжурский корпус Линевича, на правах самостоятельной оперативной единицы под общим начальством наместника Алексеева в Мукдене. Алексеев в стратегическое управление не вмешивается.

Это было рабочее положение, которое я хотел продлить как можно дольше.

Поэтому я Куропаткину писал раз в три-четыре дня. Письма были не служебные, частные, по-дружески. Я ему рассказывал, что у меня в крае, как идёт развёртывание, как ведёт себя Линевич, какие у меня впечатления от Артура. Под обыкновенным дружеским тоном я в каждое письмо вкладывал одну строку, одну мысль, которая ему была нужна для его теперешнего