Красный генерал Империи 2 - Павел Смолин

Если не смогу — он выйдет, и подорвётся.

Я лежал в вагоне, и за окном шла белая степь, и я повторял про себя то, что я собирался ему сказать. Я повторял это шестой раз с тех пор, как сел в поезд.

К вечеру семнадцатого марта мы пришли в Артур.

На вокзале меня встречал — сам Кондратенко. С ним — Лопатухин. Без свиты, без официальной встречи. Я к ним вышел из вагона.

— Роман Исидорович.

— Николай Иванович.

Мы пожали руки. Кондратенко сказал коротко:

— Степан Осипович ждёт Вас сегодня вечером, в восемь, в адмиральском доме. Не в Доме коменданта. У него своя резиденция на горе у бухты, ему её Витгефт уступил по приезде. Я Вас сегодня же отвезу к нему.

— Спасибо.

— А пока — Вам два часа на отдых в Доме проезжающих.

— Спасибо вдвойне.

Северцов остался с вещами в Доме проезжающих. Я переоделся в чистый мундир, выпил порошки, полежал час с закрытыми глазами. К половине восьмого Кондратенко зашёл за мной. Мы сели в его сани, поехали.

Дорога шла в гору, петляя между сопок. Снег с дороги сошёл, ехали по подмёрзшей грязи. Сани постукивали полозьями о кочки. Кондратенко молчал. Я молчал тоже. Мы оба понимали, что разговаривать сейчас не время.

Адмиральский дом стоял на возвышении над бухтой. Это был небольшой каменный особняк в один этаж, с большой террасой, выходящей на море, окружённый низким каменным забором. У ворот стоял часовой в чёрной форме. Кондратенко подал свой пропуск, нас впустили.

В доме у входа меня встречал — флагманский офицер Макарова, лейтенант Дукельский, молодой, с тонким бледным лицом, с очень правильной выправкой. Доложил коротко:

— Ваше высокопревосходительство. Степан Осипович ждёт Вас в кабинете. Прошу.

Кондратенко остался в передней, разговаривать с дежурным.

Я пошёл за лейтенантом. По коридору, в кабинет.

Кабинет был — большой, светлый, с двумя окнами на бухту. На стенах — карты, без всяких украшений. На полу — потёртый персидский ковёр. У окна — большой письменный стол, заваленный бумагами. У камина — два кресла, между ними низкий столик.

Макаров стоял у окна, спиной к двери. Когда я вошёл, он повернулся.

Это был — Макаров.

Я в моей советской памяти его знал по портретам. Известный портрет в адмиральском кителе с орденами, с густой широкой бородой, с открытым высоким лбом, с пристальным умным взглядом. На этом портрете он выглядел — как Менделеев в форме. Большим русским человеком, гением, на голове целая голова, на плечах целые плечи.

В жизни — он был меньше. Среднего роста, плотного сложения, в чёрной адмиральской тужурке. Борода густая, тёмно-русая с проседью, аккуратно подстриженная. Лицо — широкое, простое, мужицкое. Глаза — серо-голубые, очень внимательные. Лоб — действительно высокий, и он у него был — самое заметное. Под лбом, на висках, седина. Возраст — пятьдесят пять лет.

Он шагнул мне навстречу. Я ему — тоже.

Мы пожали руки.

— Николай Иванович.

— Степан Осипович.

Он указал на кресло у камина. Я сел. Он сел напротив. Лейтенант Дукельский тихо вышел, прикрыв дверь.

Макаров посмотрел на меня. Долго. Без всякой вежливости, без условностей. Так, как смотрят на человека, к которому едут с расчётом.

Потом сказал:

— Николай Иванович. Спасибо, что приехали.

— Степан Осипович. Спасибо, что приняли.

— Я Вам сейчас скажу, что я о Вас знаю. Чтобы Вы понимали, как мы с Вами разговариваем.

— Слушаю.

— Я Вас знаю по Вашему рескрипту, который читал в Петербурге перед отъездом. Я Вас знаю по Вашему имени, которое в военных кругах последние три года произносится с особенным значением. Я Вас знаю по Вашей переписке с Куропаткиным, которую он мне любезно показал в части, касающейся флота. И я Вас знаю по тому, что Вильгельм Карлович мне сказал в первый же день, когда я приехал в Артур. Витгефт мне сказал, что Вы один из немногих сухопутных генералов, который понимает флот. Я ему — Витгефту — верю. Поэтому я Вас сейчас принимаю не как сухопутного генерала, а как товарища.

— Спасибо, Степан Осипович.

— Не за что. И теперь скажите Вы, что Вам от меня нужно.

Я подумал. Подержал паузу. Помешал в чашке, которую Дукельский поставил передо мной с чаем.

— Степан Осипович. Я Вам скажу прямо, как Вы просите. У меня к Вам разговор не служебный, а частный. Я Вам ничего не приказываю и ничего не советую. Я Вам говорю свои опасения. Что Вы с ними сделаете — Ваше дело.

— Хорошо.

— Я опасаюсь, что в ближайшие две-три недели Вы потеряете один из крупных кораблей по той же причине, по которой эскадра потеряла «Цесаревича», «Ретвизана» и «Палладу» в ночь на двадцать седьмое января. Не от боя. От мины.

Макаров посмотрел на меня ровно. Не моргнул.

— И как Вы это опасение строите?

— Я строю его на трёх вещах. Первая — Витгефт за две недели поднял у входа в гавань семнадцать мин. Он Вам это показал на карте. Это не разовая акция, это система: японцы каждую ночь подкладывают новые. Их минные катера базируются на южных островах. Полностью эту угрозу убрать мы не можем — для этого нужна постоянная блокада тех островов, а на блокаду у нас нет лёгких сил. Значит, остаётся выходить в море с расчётом, что на выходе мина может быть, и она будет ровно там, где её вчера не было.

— Дальше.

— Вторая — Вы по своей системе будете выходить часто. Это Ваш стиль, я Вашу книгу читал и знаю. Я Вас не оспариваю. Я только говорю: чем чаще Вы выходите, тем выше вероятность встретить мину. Не на пятидесятый выход, так на двадцатый, не на двадцатый, так на десятый, не на десятый, так на пятый. Это вопрос больших чисел.

— Дальше.

— Третья — Вы будете выходить — как Вы выходите по Вашей системе — не в строе, а во главе. То есть Ваш флагман не будет в середине эскадры, под прикрытием других кораблей, а будет головным. Это значит, что если эскадра наткнётся на мину, наткнётся на неё Ваш корабль. Не «Севастополь», не «Полтава». «Петропавловск».

Макаров долго молчал. Подул на чай.

— Николай Иванович. Я Вашу логику слушаю. Она безупречна. Я её Вам