Барин - Юрий Александрович Уленгов

приставы в ворота. Которых очень интересовал бы вопрос, почему это ссыльный, которого отправили из столицы, у местных властей не отметился, и с какой стати уважаемых людей стреляет. Потому как подано мне это было едва ли не как разбойничье нападение.

Я смотрел на исправника и чувствовал, как внутри начинает подниматься тихая злость. Умение держать себя в руках, которым я так тщательно воспитывал в себе после той злополучной дуэли, вследствие которой меня сюда и законопатили, сейчас проходило серьезное испытание. Потому что одно дело держать лицо при игре в преферанс, допустиим, и совсем другое — когда тебе в это самое лицо, при свидетелях, за чужим столом, пересказывают клевету, а ты еще и должен сидеть, кивать и улыбаться.

Но я же решил пересмотреть свои взгляды на жизнь? Решил. Вот и пересматриваю.

— Право слово, Антон Владимирович, — сказал я, глядя исправнику в глаза, ровно и спокойно. — Сейчас и у меня появляется желание подать жалобу. На того, кто слухи да клевету обо мне распускает. Статуса ссыльного я официально не имею. Смертоубийств не учинял. На дуэль был вызван, а не вызывал. То, что вызвавший сам пожелал до смерти стреляться, — это его выбор. Что до ранения Краснова-младшего, — я помолчал, — будь я настолько отчаянным душегубом, как вам описали, то, поверьте, Краснов бы к вам не с простреленным ухом приехал, а привезли бы его в ящике деревянном, с дыркой ровно промеж глаз. Столицу я покинул, потому что случай тот на меня оказал скверное воздействие. Решил пересмотреть кое-что в своей жизни и заняться отцовским наследством. А что касается обеда у Козодоева — так тут уж, простите, не моя вина. А вина старшего Краснова, который сына в детстве порол мало и не объяснил, что языком трепать, как помелом — дело последнее. А уж если треплешь — думай, в чью сторону.

Исправник смотрел на меня, не мигая. Потом коротко хмыкнул.

— Знаю я вашу историю, Александр Алексеевич. И о статусе осведомлён. И о том, что такового вы не имеете исключительно благодаря доброй памяти отца вашего, который верно служил государю, живот за него положил, да друзей добрых после себя оставил. О том, что Краснова-младшего вы подстрелили за дело, тоже знаю. Как и о том, что только по собственной доброй воле его не пристрелили насмерть. Всё я знаю, должность у меня такая, — он отпил ещё и поставил чарку. — И правильно вы сделали, что Сергея Авдотьевича в секунданты позвали. Кому другому я бы, может, и не поверил. Потому приставы к вам и не наведались.

Он помолчал.

— Да только я вас предупредить хочу. Мне в моём уезде беспорядков не надо. Я их не терплю. Мне тут и без того с мертвяками возни по горло. Так что имейте в виду, пожалуйста, Александр Алексеевич.

Я смотрел на исправника. Тон разговора мне не нравился. Категорически не нравился — эта манера сначала предъявить, потом сказать «я всё знаю», и в конце как бы предупредить. Как бы по-добренькому. Следственный приём, не беседа. Но делать нечего. Исправник — не Краснов. С исправником ссориться нельзя, а стреляться — уж тем более. Особенно когда тебе от него нужны солдаты, бумаги и добрая воля.

— Я вас услышал, Антон Владимирович, — сказал я.

По тону было понятно, что это именно «я вас услышал» — а не «слушаюсь» и не «не извольте беспокоиться».

Щукин посмотрел на меня. Я посмотрел на Щукина. Калинин, доевший груздь, с интересом натуралиста смотрел на нас обоих.

Сабуров, почуявший, что разговор пошёл в совсем иное русло, хлопнул ладонью по столу.

— Так, господа! Что-то мы куда-то не туда завернули. Это всё от излишней трезвости, я вам точно говорю. Давайте-ка выпьем, закусим как следует, а дела — дела потом. Кстати! Помню, был у меня на Кавказе случай…

Дальше всё пошло по накатанной. Сабуров травил байки, Калинин периодически смеялся, но всё больше налегал на водочку и закуски. Исправник хмыкал, слушал Сабурова с интересом, но без подобострастия.

Трактир шумел, я сидел без настроения, не отказываясь от выпивки, когда наливали, не обжираясь, но закусывая и всё больше думая о своём. Мысли в голове вертелись мрачные, не давала покоя история с Красновым.

Не зря, стало быть, Варя меня предупреждала. И впрямь — говно человек оказался. Надо же, после проигранной дуэли взять отца и побежать исправнику жаловаться… В Петербурге после такого ему бы ни в одном салоне руки не подали. Здесь нравы попроще, да…

Вот же урод! Нужно было и впрямь дострелить его, да и дело с концом!

Я резко оглянулся, в очередной уже раз поймав на себе чужой взгляд, и снова никого конкретного не заметил. Народу полно, но кто-то явно интересовался моей персоной больше обычного. Понять бы, кто да с какой целью…

Моё внимание снова переключилось на разговор за столом, который сейчас шёл на повышенных тонах.

— А я говорю — нет у меня людей, Сабуров! — громче, чем следовало бы, говорил Щукин. — Какой гарнизон? О чём речь? Ты думаешь, будь у меня людей в достатке, я бы тебе, оглоеду, платил из уездной казны, чтоб твоих головорезов на разведку отправить? У меня самого шиш да маленько, случись чего, на все стены не хватит. А ты — солдаты, гарнизон… Ты что думаешь, у меня тут полк императорской лейб-гвардии расквартирован? У меня самого два калеки в три ряда, и те инвалиды! Так что не может быть даже речи!

— Антон Владимирович, да пойми ты! Орда, ежели досюда дойдёт — тебе ж самому плохо будет! Она ж придёт не так, как сейчас, она в силах тяжких будет! Их на Валуйки напало пятьсот голов, после — под семь сотен стало. А сколько народу жило в тех деревушках, что я потом растерзанными нашёл — тут тебе виднее, сам посчитай, сколько мертвяков теперь на Порхов движется! Ежели они ещё и нас пожрут по дороге…

— Вот как пожрут — тогда и поговорим, — отрезал исправник. Впрочем, тут же объяснился, видя, как наливалось кровью лицо Сабурова. — Ну нет у меня людей, Дмитрий Саныч, не-ту! А есть приказ: гарнизон держать в крепости, экспедиций не проводить, помещикам да дворянам сдерживать мертвяков самостоятельно. Всё, чем я могу тебе помочь — пороха бочонок выделить на оборонные нужды. Да вон ещё… — исправник задумался на миг, потом махнул рукой и