Последний довод Маранцано - Наиль Эдуардович Выборнов

следом, охранники за спиной Сальваторе выпрямились. Маранцано обвел зал последним взглядом — взглядом хозяина. Будто проверял, все ли на месте, и все ли все поняли. А потом двинулся к выходу.

За ним вышел Бонанно, потом охрана. И это при том, что после встречи был назначен фуршет — это нам дали знать официанты. Чтобы мы поели, пообщались и познакомились. Но Маранцано на него не остался.

Похоже, считал, что нечего Цезарю есть с плебеями.

Несколько секунд в зале стояла тишина. Потом кто-то сдвинул стул, кто-то кашлянул, и зал начал оживать. Заговорили все, между собой, негромко, но поднялся гул.

В помещение вошли официанты с подносами с едой и напитками. Еда так себе — легкие закуски, я бы предпочел пообедать в ресторане при «Ритце». Но придется остаться, потому что мне нужно навести мосты.

Я собираюсь поговорить с ними, и назначить им свою встречу, отдельно. Я уже заметил, что многим слова Маранцано не понравились. И уж кому-кому, но боссам мафии должно было хватить мозгов для того, чтобы пробиться через всю эту муть и воду, и понять главное. А главным здесь были именно что двадцать процентов.

Буккола повернулся ко мне и негромко сказал:

— Двадцать процентов.

— Мы ему платили и до этого, со смерти Джо-босса, — сказал я.

— Вот как? Столько же?

— Меньше, — ответил я. — У нас было соглашение, по которому мы должны были восстановиться после войны.

— И, похоже, оно только что потеряло силу.

— Да, именно так, — подтвердил я.

Я посмотрел на Капоне, который достал новую сигару, жестом показал ему, что нужно будет поговорить. Тот кивнул, показывая, что готов к разговору. Но вряд ли получится склонить его к сотрудничеству, Аль не собирался ввязываться, он до этого сказал, что у него слишком много проблем.

Я поднялся. Надо переговорить с кем получится.

Интермеццо 2

Машина ждала их у «Клариджа». Как только они покинули отель, водитель открыл им двери. Маранцано сел первым на заднее сиденье, Бонанно рядом с ним. Охранник занял место на переднем, водитель — за рулем, и тронул машину. Они поехали обратно в «Амбассадор», где остановились. Бонанно устал, несмотря на то, что время было чуть после полудня, и ему очень захотелось искупаться в бассейне, который в отеле был.

И как только они тронулись, Маранцано негромко, почти себе под нос, сказал:

— Сенат не понял его сразу. Они никогда не понимают сразу.

Бонанно посмотрел на него и спросил:

— Дон?

Босс всех боссов не ответил, продолжая смотреть в окно. Потом сказал немного другим тоном — более уверенным:

— Галлы тоже сопротивлялись. Долго сопротивлялись. А потом поняли.

Джо промолчал. Он слышал это уже не в первый раз — эти отступления про Цезаря. Они вроде бы и относились к сегодняшнему разговору, да только вот у Джо было такое ощущение, что еще один разговор шел у Маранцано в голове. Разговор с самим собой.

Раньше Бонанно думал, что это просто манера такая, что дон любит историю, красивые сравнения. Но в последнее время его это начало пугать. Он боялся думать о том, что работает на сумасшедшего старика, но слова того говорили сами за себя.

— Страшно бывает до того, как перейдешь Рубикон, — снова сказал Маранцано. — После все становится понятно. Назад дороги больше не будет, значит остается только двигаться вперед, — он помолчал немного и добавил: — Я перешел.

Машина проехала еще немного. Бонанно посмотрел в окно на океан, серо-синий и простирающийся настолько, насколько хватало глаз. Потом снова на дона. В его лице вдруг что-то изменилось, как будто он снова приобрел связь с реальностью.

— Значит так, — сказал Маранцано другим тоном, уже конкретным, деловым. Голосом, который Бонанно знал, и к которому привык. — Я говорил, ты смотрел со стороны. Что видел?

Джо в действительности больше смотрел на реакцию других боссов, чем слушал своего. Потому что все это он слышал уже не один раз.

— Кастелламмарцы — все наши, — сказал он. — Магаддино, Сабелла, Милаццо. Они все поняли правильно. Из южных городов несколько человек тоже кивали. И те двое из Детройта. В общем, старая гвардия в целом за нас.

— А остальные? — спросил дон.

— Остальные молчали, но недовольны — это видно. Капоне в особенности, но он ничего не сделает. У него слишком много проблем.

— Этот неаполитанец, — проговорил Маранцано. Он произнес это с таким выражением, с каким называют людей, которые вызывают только раздражение самим фактом своего существования. Маранцано не любил Капоне, и Джо это знал, пусть тот и отправил его в Чикаго, чтобы уладить дела. — Он думает, что Чикаго — это отдельная история. Что он сам по себе.

— Он всегда так думал, — заметил Бонанно.

— Цезарь тоже сталкивался с теми, кто думал, что они сами по себе, — сказал Маранцано каким-то потусторонним тоном. — Помпей думал, что сам по себе. И что с ним стало?

Бонанно решил не отвечать, промолчал. Маранцано, в общем-то, этого и не ждал, так что продолжил:

— Капоне поймет. Когда увидит, что все остальные приняли условия — поймет. Он деловой человек, не идеалист. А деловые люди обычно способны понять и принять реальность. По крайней мере тогда, когда она становится настолько очевидной.

— А Лучано? — спросил Бонанно.

Это беспокоило его больше всего. Потому что он понимал, что перед тем как Лучано попытается убрать босса всех боссов, первой целью будет он сам. Потому что не пойдет на сделку, останется верным.

Маранцано помолчал, посмотрел в другую сторону, на витрины.

— Лучано… Он сказал, что услышал меня, — произнес дон. — Это умный ответ. Он не согласился, и не отказался. Просто услышал. Думаю, он что-то хотел сказать остальным этим. Попытался показать, что он равен мне.

— Возможно, — осторожно заметил Бонанно.

— Он всегда так делает, — Маранцано повернулся к Бонанно. — Так делают люди, которые думают о следующем ходе. Он явно что-то задумал. И нам надо это выяснить.

— Он опасен, — сказал Бонанно.

— Он умен и опасен, — поправил Маранцано. — Это, пожалуй, еще хуже.

Машина остановилась, потому что дорогу переходила женщина с коляской. Она даже не посмотрела на дорогу, перед тем как двинуться на другую сторону. Но водитель затормозил.

Бонанно заметил, как дона передернуло. Наверное, вспомнил