Галиция - Константин Градов

Особая забота вышла с пулемётами. Исправным у меня был один — зотовский. Второй нашли после Городка в овраге, куда его стащили с высоты вместе с перебитым расчётом. Станок уцелел, короб не повело, ствол тоже был цел, но осколком разбило замок, закусило приёмник и пробило водяной кожух. В ведомости машину уже пометили к отправке в полковую мастерскую.

Зотов осмотрел её, оттянул рукоять, заглянул в короб и сказал:

— Этот ещё не покойник, вашбродие. Его только без попа хоронят.

Из своей двуколки он вынул то, что таскал ещё с Пруссии: запасной замок, пружины, ролики, винты, куски медной жести. Я когда-то бранил его за эту свалку казённого железа, а теперь вся она разом получила смысл. Замок пришлось подгонять напильником, приёмник разбирать и править, дыру в кожухе Зотов закрыл медной накладкой и пропаял. Провозился почти двое суток.

На третий день вывезли машину за фольварк. Зотов залил кожух, вложил короткую ленту и дал очередь в мокрый откос. Максим сперва кашлянул, потом заработал ровно.

— Жить будет, — постановил Зотов.

Окунев после этого выпросил у начальника полковой пулемётной команды разрешение оставить восстановленную машину при моей роте до особого распоряжения. Расчёта к ней уже не было, его пришлось создавать с нуля.

Первым номером Зотов поставил Прошку. К нему выбрал второго номера, двух подносчиков лент, двоих к станку, воде и коробкам, да ездового при двуколке. Одного старого пулемётчика из своего расчёта временно отдал им наставником.

— Машину я вам поднял, — сказал он. — Теперь вы сами должны сделаться людьми, которым её доверить не страшно.

Так второй пулемёт у меня появился не по штатной милости и не готовым подарком. Его собрали из разбитой машины, старого железа и зотовского упрямства. На бумаге он всё ещё числился приданным временно. На деле стал нашим.

Так оно понемногу и пошло. Я учил роту тому же, чему учил полуроту и охотников, только теперь по-крупному: рассыпному строю, чтоб не лезть толпой под пулемёт; короткой перебежке от укрытия к укрытию; окапыванью — не для вида, а всерьёз, в полный профиль, покуда жив; согласной работе винтовки с пулемётом и гранатой. Учил не в строю, под барабан, а в поле, на пузе, в грязи — так, как оно бывает в деле. Зелёные кряхтели, не понимали в грязи валяться, когда можно стоя; иной норовил пройти позицию в рост, ленясь пригнуться. Я таких не бранил попусту — я ставил их рядом с охотником и велел делать, как тот.

— Ты, малый, не геройствуй, — слышал я, как наставлял бородач конопатого новобранца. — Геройствовать после будешь, когда выучишься. А покуда делай, что велят, да гляди на старших. Голову высунул — её и нет. А она тебе ещё сгодится, голова-то. Жениться с ней.

Сибиряк свою науку передавал ещё молчаливее — почти без слов. Поведёт он, бывало, троих своих разведчиков в поле, и я после поглядываю, как они возвращаются: идут уже не гуськом по открытому, как давеча, а складками, перебежками, держа интервал, и головами поводят, читают местность — переняли повадку, сами того не заметив, просто оттого, что трое суток ходили за молчуном и делали, как он. Я и сам когда-то так — глядел да перенимал, покуда не вошло в кровь; только перенимал я не у сибиряка, а совсем в другом месте и в другое время, о котором тут лучше не поминать.

Но ротное дело учить пришлось и тому, чего над малой командой я и не касался, — за ненадобностью: в горстке, где все на виду и слышат друг друга, оно делалось само. Рота — не горстка. Рота растягивается так, что с одного её крыла другого не докричишься, и приказ через неё надо передавать не голосом, а по цепи, из уст в уста, от отделения к отделению, и я гонял их и на это: пускал команду с правого фланга и глядел, доходит ли она до левого не перевранной да скоро ли. Доходила поначалу медленно и врастопырку — то застрянет на каком-нибудь оробевшем, то обрастёт по дороге отсебятиной. Учил и тому, как менять позицию пулемётам не разом, а перекатом, чтоб один прикрывал, покуда другой снимается, — теперь, при двух максимах, это уже было к делу.

А пуще всего вколачивал то, чего молодые слушать не любили и от чего крестились: что командира в бою может и убить, и тогда отделение не должно сбиться в кучу безголовой бараниной, а старший из уцелевших — хоть ефрейтор, хоть бывалый рядовой — обязан принять команду и довести дело. Этому я их учил неспроста и не из мрачности. Я слишком хорошо помнил высоту под Городком, где офицеров повыбило в четверть часа, и знал, что в первом же серьёзном деле эта наука им понадобится прежде многих прочих.

Шло, однако, не гладко. Рота — не команда охотников, где каждого я сам выбрал и каждый шёл за мной по охоте.

Лагунова я сперва даже отметил в добрую сторону. У пустого котла он умел добыть для своих лишний черпак, раздобывал иголку, помогал написать письмо неграмотному, знал, у какого обозного выпросить ремень и как заговорить с писарем, чтобы бумага не легла под сукно. Новые липли к нему сами. Он был из тех людей, что очень скоро становятся в бараке нужнее ефрейтора, хотя никакой власти им никто не давал.

Потому и слушали его, когда он переменил тон. Говорил не перед строем и не в лицо мне, а тихо, у костра, будто жалея людей: молодой ротный, мол, выслужиться хочет на нашей крови; старые у него любимчики, а зелёным достанется вся кровь. Слово его принимали не потому, что оно было умно, а потому, что прежде он уже успел стать для новичков своим.

Я вызвал его вечером. При разговоре оставил Михеева и бородача. Не для угрозы — для памяти: такие люди после любят пересказывать беседу удобнее, чем она была.

— Слышал, ты за молодых радеешь, — сказал я. — Что я их ради собственного креста положить хочу.

Лагунов дёрнул плечом, сразу приняв обиженный вид.

— Я, ваше благородие, только правду говорю. Людей беречь надо. Они зелёные, ничего не знают, а их гонят…

— Верно, — перебил я. — Беречь надо. Вот ты и будешь беречь.

Он замолчал, не поняв.

— Бородачу отдам отделение из тех, кто к твоему слову привык. Ты останешься при них старшим солдатом. Не унтером и не командиром — лычек ты