Галиция - Константин Градов

— Дорогу выдержит? — спросил я.

— До станции довезут. Дальше легче будет. Жара нет, рана чистая. Самое опасное прошло.

Она посмотрела внимательнее.

— Тот капитан?

— Больше не капитан.

— Легче стало?

— Тише.

Она запахнула шинель поверх платья и оглядела меня с головы до ног.

— Вы тоже выглядите лучше.

— Меня никто не резал.

— Для дурного вида это необязательно.

Спросить, как она сама, хотелось, но вопрос вышел бы пустой. На войне на него отвечают «хорошо», потому что правдивый ответ требует времени. Верхний крючок моей шинели оказался расстёгнут. Вера подняла руку и застегнула его, как застёгивают на ходу раненого, который сам за собой не следит. Пальцы на мгновение задержались у воротника.

— Холодно, Северцев.

— В окопах холоднее.

— Это не причина ходить настежь.

— Слушаюсь.

Изнутри позвали сестру. Вера оглянулась на дверь, но сразу не ушла. У самой двери она остановилась.

— С богом, Северцев.

И скрылась в тёплом, пахнущем карболкой коридоре.

* * *

К роте я воротился затемно. С обозом вернулись и выздоровевшие — семь человек на весь батальон; бумаги на них принял батальонный адъютант.

Без меня не произошло ничего такого, что нуждалось бы в командирском спасении. Накат укрепили. Проволоку дотянули. Новый номер Прошки натёр ладонь и теперь гордился волдырём, как первой наградой. Первый максим после чистки дал пробную очередь, не зажевал ленту и всё равно был объявлен Зотовым подозрительным.

Про Бородача не говорили. Всё, что следовало сказать, уже уехало вместе с ним.

На столе лежала почта. Казённые конверты, два рапорта и сверху — знакомый калужский почерк.

Сначала пришлось заняться тем, что не умело ждать. Принять два ящика патронов. Подписать ведомость. Выслушать дежурного. Велеть менять часовых у крайнего хода чаще: ветер бил вдоль окопа, и за два часа там вымерзали до костей.

Только после этого я развернул письмо.

Из Калуги писали о домашнем. Зима пришла рано. Дрова подорожали. В церкви служили молебен о здравии воинов. Просили писать чаще, не скрывать худого, беречь себя. Между строк стоял один и тот же вопрос: жив ли?

Прочёл я письмо дважды, потом достал чистый лист.

Прежде нужные домашние слова приходили сами. Память Николая подсказывала, как обратиться, кого спросить о здоровье, какую мелочь вспомнить, чтобы письмо показалось настоящим. Я шёл по этой памяти, как по знакомой чужой дороге.

Теперь ждать её не стал.

«Мама», — написал я.

Перо зацепилось за волокно, чернила легли неровно.

Дальше пошло обычное фронтовое враньё. Жив и здоров. Стоим спокойно. Одет тепло. Кормят исправно. Больших боёв теперь нет. Беспокоиться не о чем.

С потолка землянки капало. У печурки сушились портянки, и одна уже начинала тлеть. За перегородкой кто-то бранился на вошь. На переднем крае редко постреливали.

Я писал про тепло.

Писал, что берегу себя.

Писал, что война, верно, кончится скорее, чем пугают.

Такие письма в этот вечер писали тысячи людей. Ложь в них была одна на всех, а забота — у каждого своя. Чужая память ещё могла подсказать, где в калужском доме стоит стол и как скрипит калитка. За женщину, которая ждала ответа, тревожился уже я.

Внизу задержал перо.

«Твой Коля».

Подпись вышла без прежней неловкости.

Из написанного правдивой была, пожалуй, только она. Письмо я запечатал и положил к исходящей почте.

* * *

Ночью ударил мороз. Небо расчистилось. Звёзды висели над окопами низко и ярко, стенки хода сообщения блестели там, где днём выступила вода. Настил поскрипывал под сапогами. В первой землянке ещё работали. Михеевские меняли треснувшую подпорку, не дожидаясь утра. Савкин держал фонарь и доказывал, что сперва надо подвести левую стойку.

— Правую, — не соглашался Михеев. — Левая сядет, когда ту тронешь.

— Так правая ещё держит.

— Потому и держит, что её не трогали.

Смена пришла вовремя. Лагунов проверил пароль, спросил у часового, не мёрзнут ли ноги, и только после этого отпустил. Один из новых потянулся расправить шинель во весь рост; рука Лагунова легла ему на плечо и сразу пригнула ниже бруствера.

Рота жила.

Не сама по себе и не без ошибок. Приказ всё ещё требовался, командир тоже. Но дело больше не останавливалось у каждого человека, пока до него не дотянется моя рука. Оно шло дальше, обрастало чужой привычкой.

Когда-то мне казалось: командовать значит первым знать ответ.

Теперь важнее было, чтобы ответ нашёлся без меня.

За проволокой белело поле. Дальше, за тёмной полосой леса, лежали австрийские позиции. Там тоже дымили печурки, мёрзли часовые и кто-то писал домой, что жив, здоров и одет тепло. Ближайшего будущего я по-прежнему не знал. Не знал, сколько простоим здесь. Куда двинут после зимы. Кто из этих людей встретит весну, а кто останется под снегом.

Зато знал, что связному найдётся смена, если того снимет пуля. Кто подаст Прошке ленту. Кто примет молодых у Лагунова. Кто найдёт доски, когда просядет накат. Кто разбудит задремавшего часового и соврёт ему про японский снег, чтобы не так страшно было смотреть в темноту.

Далеко за горами тяжело проговорило орудие. После него ударило второе, потом третье. Гул прошёл по ночи и стих.

Часовой повернул ко мне голову.

— Ваше благородие, тревога?

Я послушал.

— Нет, — сказал я. — Пока нет.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.

Еще у нас есть:

1. Почта b@searchfloor.org — получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее.

2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Прапорщик 1914: Галиция