Галиция - Константин Градов

— Чем?

— Японский.

Молодые засмеялись.

— Смейтесь, смейтесь, — продолжил он. — Ночью сам увидишь: наш снег шуршит по-русски, ихний по-своему.

— А как различить?

— Доживёшь до утра — расскажу.

На обратном пути меня остановили всего один раз: спросили, выдавать ли новые рукавицы часовым сегодня или дождаться общего разбора имущества. Я велел выдавать. Остальное уже двигалось само.

Я слушал их работу и уже не искал, где всё непременно пойдёт вкривь.

Известие о Бородаче пришло с эвакуационной ведомостью. Бумаги принесли под вечер, вместе с почтой и новым нарядом на работы. В первой значилось, кого возвращают в строй. Во второй — кого признают негодным и отправляют дальше в тыл. Фамилию Бородача я нашёл ближе к концу.

«Состояние удовлетворительное. Рана заживает. К службе негоден. Подлежит эвакуации во внутренние губернии».

Три строки. В них не было ни высоты, ни Сорокиной трубки, ни ночи на санях. Только состояние, годность и направление.

Отправляли его через день.

К Окуневу я пошёл сразу. Подполковник сидел над картой и бранился с телефонистом: провод обмерзал, связь трещала, каждый приказ приходилось повторять дважды.

— Не слышу! — кричал он в трубку. — Не потому повторяю, что голос свой люблю. Третья рота, говорю. Третья!

Трубку он бросил на ящик, посмотрел на меня и сразу помрачнел.

— Чего тебе?

Я положил ведомость перед ним.

Окунев прочёл нужную строку, снял пенсне, протёр его полой кителя.

— В роте кто останется?

— Фельдфебель.

Из офицеров в роте я оставался один: пополнение приходило нижними чинами, взводы давно держали унтеры.

— Михеев, стало быть. Участки?

— Распределены.

— Пулемёты?

— Оба при расчётах.

— Михеевские?

— Работают.

Подполковник снова надел пенсне.

— Не спрашиваю я, как у тебя царство устроено. Спрашиваю, есть ли кому отвечать.

— Есть.

— Вот и хорошо. Отвезёшь заодно ведомости в дивизионный лазарет; наших выздоровевших, если готовы, прихватишь с обозом. До вечера управишься.

— Как дорога позволит.

— Дорога тебе всегда позволяет ровно то, что тебе хочется.

Он подписал пропуск, но отдавать не спешил.

— И не вздумай просить, чтоб его придержали.

Пропуск наконец оказался в моей руке.

— Человеку домой надо, — добавил Окунев уже тише. — Там его дело теперь.

Перед дорогой собрали гостинцы. Табаку дал Сорока. Сахар выискал Михеев. Зотов принёс свёрток и велел не открывать до лазарета. Внутри оказалась жестяная кружка с заново припаянной ручкой.

— Его старая, — пояснил он. — Всё выбросить собирался.

Новая трубка Сороки лежала отдельно — светлая, кривая, с толстым чубуком.

— Скажите, запасная, — велел он. — Старую пусть не вертает.

— Сам когда-нибудь скажешь.

Сорока сунул руки в рукава.

— Не врите ему, ваше благородие. Он вас знает.

Снег на дороге подмяк. Под копытами уже не звенело, а глухо хрустело; на подъёмах лошадь шла тяжело, пуская пар. До лазарета я добирался с обозной подводой, гружённой бельём и медикаментами. Кучер всю дорогу молчал и только на спусках оглядывался на ящики, будто лекарства могли сами выбраться наружу и разбежаться по лесу.

Зима прикрыла осеннюю грязь, но прибрать войну не сумела. Из сугробов торчали колёса, обломанные оглобли, почерневшие стены. Над свежими могилами поставили кресты. Возле одной деревни ребятишки катались на доске с пригорка и ловко объезжали воронку. Детям всякое место быстро становится двором.

В прошлый раз по этой дороге везли Бородача, а я считал, сколько крови проступило через повязку.

Теперь ехал проводить его от войны.

В лазарете стало тише. Раненых меньше не было, просто беспорядок успел обрасти привычкой. У дверей висели списки, в коридорах оставался проход, в большой палате нары стояли ровными рядами. Запах не изменился: карболка, влажная шерсть и тяжёлый дух заживающей плоти.

У окна, опираясь спиной на свёрнутую шинель, сидел Бородач.

Рядом ждал собранный вещевой мешок. Одна штанина была подвёрнута и приколота выше перевязки. Сам он усох, будто болезнь выела из него всё лишнее: впали щёки, поредела борода, руки лежали на коленях слишком легко. Только взгляд остался прежним, хозяйским.

При моём появлении он ухватился за край нар.

— Сиди, — сказал я.

— Я и сижу.

— Вот и продолжай.

— Подняться хотел. По форме.

— Форму тебе уже отменили.

— Это вы зря. Без формы человек быстро распускается.

Я придвинул табурет. Несколько мгновений мы молча сверяли друг друга. Взгляд его скользнул вниз, к подвёрнутой штанине, и задержался там недолго, как на чужой вещи.

— Молодым не говорите, будто я ворочусь.

— Не собирался.

Из дальнего угла тянулся тяжёлый кашель. У соседних нар санитар менял повязку; раненый отвернулся к стене и вцепился пальцами в край тюфяка. За окном гремели сани.

— Домой писал? — спросил я.

— Писарь написал. Что живой.

— Остальное?

— Остальное сами увидят.

Пальцы его сжали край мешка. Домой он уезжал живым, что было больше, чем досталось многим, и всё же не тем человеком, которого оттуда проводили.

— Работу найдёшь, — сказал я.

— Руки обе.

— И голова.

— Голова дома не всякому требуется.

Усмешка вышла короткая и сразу погасла. Бородач прикрыл глаза, перевёл дух.

— Скажите там нашим… — начал он.

Я подождал.

— Прошке — чтоб длинными зря не бил. Зотову — воду в кожухе проверять, хотя он и без меня знает. Михееву ничего не надо, тот сам себе скажет. Сороке…

— Что Сороке?

— Ему не говорите ничего. Всё равно услышит другое.

— Поклон передам.

— Поклон можно.

За дверью назвали фамилии отправляемых. В палате пришли в движение: собирали мешки, завязывали шинели, кто мог — поднимался сам, остальных ждали носилки.

Бородач посмотрел на меня.

— Вы там их по одному не растеряйте, ваше благородие.

— Постараюсь.

— Вот это ваше «постараюсь» я знаю. Вы когда так говорите, значит, уже решили сделать по-своему.

— Тогда что ответить?

— Ничего. Просто не растеряйте. Собирать после некому будет.

На этом и простились.

Санитары хотели сразу уложить его на носилки. Бородач рассердился, попытался пересесть сам и едва не свалился. Пришлось подхватить. От прежней тяжести в нём осталось мало; подняли вдвоём без труда, и именно это оказалось страшнее пустой штанины.

Во дворе его устроили в санях, подложили солому, укрыли двумя одеялами. Вещевой мешок лёг под руку.

— Ну, ваше благородие, бывайте.

— Бывай.

Руку он сжал крепко. Так принимал приказ.

Сани тронулись. Бородач не махал. Смотрел, пока двор не закрыла стена, потом исчез за воротами.

Место, где стояла подвода, осталось пустым.

На обратном пути через коридор меня окликнули не сразу.

— Северцев.

Вера Андреевна стояла у двери перевязочной со стопкой белья в руках. Белая косынка сбилась набок, рукава были закатаны. Мимо неё прошла санитарка, приняла бельё, и только тогда Вера подошла ближе.

— Всё-таки приехали.

— Он выжил.

— Потому и приехали?

— Обещал.

— Значит, не совсем пропащий человек.

Мы