Галиция - Константин Градов

Глава 20

«Что осталось»

К исходу осени война остановилась.

Не кончилась, разумеется. На войне вообще мало что кончается вовремя и окончательно. Просто перестала двигаться. Ещё недавно каждое утро начиналось для нас в новой деревне, на новой дороге, у нового ручья, а к ночи всё прежнее оставалось позади — сожжённое, взятое или отданное обратно. Теперь перед глазами изо дня в день лежала одна и та же гряда; над грядой торчали одни и те же голые деревья, а по утрам из-за неё тянулись вверх тонкие дымки австрийских кухонь.

Мы зарывались в землю.

Окоп, выкопанный на одну ночь, всегда крив и мелок: человек ещё надеется, что утром уйдёт. Наши углубляли до полного роста, укрепляли жердями, выводили ходы сообщения, крыли землянки накатом. Перед передним краем сперва вытянули один ряд проволоки, после второй; нашёлся бы материал — вытянули бы и третий. Земля промёрзла сверху на ладонь, звенела под кайлом, а ниже оставалась мокрой и липкой. Люди входили в неё по колено, вылезали серые от глины и через час лезли обратно. Жить предстояло здесь.

Печурки мастерили из жестянок, прохудившихся вёдер и всякого железного добра, которое мирный человек отнёс бы на свалку, а солдат сперва примерит к хозяйству. Трубы выводили через крышу и обмазывали глиной. На нарах появилась солома, у входов — обрывки шинелей вместо занавесок, в углу одной землянки кто-то прибил образок, в другой повесили вырезанную из старого журнала барышню в шляпке. Солдат и в норе ухитряется свить себе подобие дома, стоит только начальству объявить, что нора надолго.

Даже стрельба завела привычку. Перед рассветом австриец выпускал несколько пуль по нашей стороне, мы отвечали. Днём иногда бухала пушка. Ночью то здесь, то там просыпалась винтовка — чаще от того, что часовому померещилось движение, чем по настоящему делу. Первые дни после высоты тишина казалась подарком. Потом привыкли и к ней.

По утрам я ходил вдоль роты.

Ход сообщения петлял между землянками. Тут приходилось пригнуться, там перешагнуть через подмёрзшую лужу. В первое время меня останавливали через каждые десять шагов: где взять жердей, кого поставить на смену, что делать с простуженным, куда девать мокрые патроны. Теперь дело чаще шло мимо меня.

У крайней землянки Михеев как раз делил своих.

Рабочая команда доросла до семерых, хотя одного из них Михеев упорно считал за половину. Перед ним стояли трое: Савкин с пилой за поясом, маленький Климов, едва достававший ему до плеча, и сутулый запасной связной, фамилию которого я всё ещё помнил только по списку.

— Значит, так, — говорил Михеев, загибая пальцы. — Савкин, берёшь двоих и идёшь к третьему взводу. Накат у них сел. Ничего сразу не дёргать: сперва подпорки, после уж потолок. Климов — к каптенармусу, выбьешь мешки. Скажет, нету, покажешь расписку. Не поможет — покажешь мне каптенармуса.

— А ежели он вас сам позовёт?

— Тем лучше, идти меньше.

Заметив меня, Михеев козырнул, но людей не отпустил.

— А ты, — продолжал он связному, — после обеда к крайнему посту. Дорогу выучишь и обратно пройдёшь один. В темноте.

— Сегодня же?

— А когда? Весной? Сегодня.

Люди разошлись. Савкин по дороге успел зацепить пилой край бруствера, выругался и тут же оглянулся, не слышал ли кто. Михеев проводил его взглядом.

— Семерых всё-таки собрал, — сказал я.

— Собрать-то собрал, ваше благородие. Только Савкин пока за половину.

— Головы не хватает?

— Голова как раз есть. Руки вперёд головы бегут. Зотов его и отдавал со скрипом — подносчик нужный, — а к машине не подпускал и раньше: такой, говорит, и исправную вещь починит до полной негодности.

— Пускай тогда потолки чинит.

— Опасно.

Михеев сказал это серьёзно, но усы у него шевельнулись.

— Глядишь, обомнётся, — добавил он. — Обижается, когда не доверяют. Оно, пожалуй, и хорошо. Хуже, когда человеку всё одно.

Новую команду Михеев собирал уже без моей руки — не из лучших, не из заранее выбранных, а из тех, кто выжил и оказался годен хоть к половине дела.

От пулемётной землянки доносился знакомый голос Прошки:

— Не тяни ты её на себя! Машина сама возьмёт, не маленькая. Твоя работа — ровно дать.

Новый второй номер, длинный парень из последнего пополнения, сидел перед максимом и держал учебную ленту так, будто та могла укусить. Прошка устроился рядом на корточках. С ладоней у него сошли почти все ссадины, только кожа оставалась розовой и гладкой.

— Так? — спросил новенький.

— Теперь низко.

— А куда ж её?

— Туда, где надо.

— Это я уже понял.

— Ничего ты не понял. Ещё раз.

У входа, скрестив руки, стоял Зотов. Первый максим вернулся из мастерской три дня назад: приёмник перебрали, тягу выправили, несколько деталей заменили. Машина стреляла, но Зотов ей не верил.

Второй стоял рядом, накрытый брезентом, исправный после высоты и потому подозрительный ничуть не меньше первого. Каждое утро Зотов осматривал оба, перебирал замки, просматривал ленты на свет и прислушивался к работе механизма с тем выражением, с каким лекарь слушает больного, уже однажды совравшего, что ему лучше.

— Сам-то давно выучился? — спросил он Прошку.

— Давно.

— Вчера ещё ленту жевал.

— Не вчера.

— Для меня вчера.

Новенький переводил взгляд с одного на другого.

— Кого слушать, ваше благородие? — спросил он, увидев меня.

— Обоих. Зотов помнит всё, Прошка — только то, что ему удобно.

— Вот, — сказал Зотов. — Начальство понимает.

Прошка надулся.

— Я ему правильно показываю.

— Правильно, — согласился я. — Потому показывай дальше.

Он снова взял ленту у новенького, поправил ему руку и, уже не глядя на нас, проворчал:

— С машиной бороться не надо. Она сильнее. Ты ей не мешай — и она тебе не станет.

Это тоже было Зотово. И слова, и тон — недовольный, наставительный, будто ученик лично оскорбил всю русскую пулемётную службу. Зотов услышал, выплюнул соломинку и отвернулся к приёмнику, пряча довольство.

У крайнего поста Сорока учил слушать ночь.

Двое молодых сидели возле него на стрелковой ступени, хотя до ночи оставалось ещё несколько часов. Перед ними лежало белое поле. На снегу всякая кочка походила на голову, а куст, если долго смотреть, начинал ползти.

— Глаз зимой врёт, — говорил Сорока, посасывая новую трубку. — Сугроб тебе человеком станет, куст — целой цепью. Сперва ухом бери. Человек по снегу ровно не ходит: шаг, другой, задержка. Зверь легче идёт. А ежели шуршит без передышки — ветер. На ветер не пали, патрон казённый.

— А под Мукденом тоже так слушали? — спросил один.

Сорока поглядел на него.

— Под Мукденом снег