Галиция - Константин Градов

двор был забит подводами, из дверей валил пар вместе с запахом карболки, мокрой шерсти и крови. После мороза тепло ударило в лицо, и раненые, молчавшие всю дорогу, начали стонать один за другим. Пока тело мёрзнет, оно бережёт человека от части боли.

Бородача сняли первым не по моей просьбе. Санитар у дверей увидел повязку, позвал доктора, и носилки ушли за перегородку. Я двинулся следом, но дорогу преградила сестра с закатанными рукавами.

— Туда не надо. Тут и без вас тесно.

Вера Андреевна подняла лицо не сразу. Белая косынка потемнела у висков, на фартуке свежие бурые пятна лежали поверх старых.

— Северцев. Опять вы. На этот раз одним куском?

— Пока да. Тот человек мой, ещё с Пруссии.

— Тогда стойте тут и не мешайте людям спасать вашу историю.

Она ушла к доктору, не дожидаясь ответа. Остальных разгружали во дворе и в коридоре; коек не хватало, людей клали на солому вдоль стен. Минут через двадцать вышел доктор — невысокий, сутулый, с красными от бессонницы глазами. Протёр очки краем фартука и сказал сразу, без вступления:

— Нога погибла. Кость раздроблена, сосуды перебиты, ниже раны кровообращения почти нет. Отнимать надо сейчас, выше повреждения. Без операции до утра не доживёт; с операцией, может быть, тоже, но тут хоть есть о чём спорить. Он пока в сознании. Хотите говорить — идите и не убеждайте его быть храбрым. Сам всё понял.

На столе Бородач лежал уже без сапога и разрезанной штанины. Ногу прикрыли простынёй, но по тому, как она лежала, всё читалось и сквозь ткань. Вера смачивала ему губы водой.

— Доктор говорит, ногу придётся отнять, — сказал я. — Иначе не вытянуть.

— Слыхал. Он громко говорит.

— Потому что больные любят слышать половину, — отозвался доктор от инструментов.

Бородач перевёл на него взгляд.

— А вы режьте всю, господин доктор. Половина мне без надобности.

Вера сжала губы, будто сердиться и смеяться одновременно ей было некогда. Домой Бородач писать отказался: рано, сперва надо проснуться. Когда я сказал, что проснётся, он поморщился.

— Опять врёте.

— Теперь лучше?

— Нет. Но стараетесь. Сороке скажите: бороды всё равно не хватило. А Прошке — чтоб ленту не жёг. Дорогая она.

— Сам скажешь.

— Вот это совсем скверно вышло.

Доктор тронул меня за локоть.

— Довольно.

До двери я дошёл сам, хотя после этих слов хотелось остаться и проверить, насколько надёжно доктор держит своё «наш».

Операцию начали почти сразу. За закрытой дверью двигались люди, звякал металл; один раз Бородач крикнул коротко, чужим голосом, потом стало тихо. В коридор потянулся сладковатый запах, от которого мутило сильнее, чем от крови.

На маленьком столе у стены нашлось место для бумаг. В ведомости одного из тридцати четырёх раненых пришлось перенести в умершие — того, что не доехал. На обороте схемы я записал фамилию корпусного посыльного и время, когда тот принял пакет. Рука сперва шла ровно, потом задрожала: тепло добралось до пальцев и вернуло им всё, чего мороз не позволял замечать.

Кружку чая Вера поставила рядом так резко, что ложка звякнула.

— Пейте. И шинель снимите, на колене кровь.

— Не вся моя. После операции.

— Операция от вашей шинели не зависит, а «после» я сегодня слышала раз пятьдесят. После него обычно падают. Снимайте.

Спорить с нею выходило труднее, чем с Окуневым. Пришлось расстегнуть шинель. Ткань на колене задубела и прилипла к штанине; Вера принесла тёплую воду, отмочила край, осмотрела ссадину.

— Целы. Удивительная привычка.

— Стараюсь не злоупотреблять.

— Не выходит.

Она вытерла руки и кивнула на разложенные листы.

— Вы и здесь пишете. В прошлый раз людей лечили словами, теперь бумагами?

— Людей уже лечат без меня. А бумагу за меня перепишут.

Разговор о Вельяминове вышел сам. Вера штабных порядков не знала и не делала вида, будто знает.

— Бумага против бумаги?

— Не одна. Там время, подписи, люди.

— Вы говорите об этом, как доктор о ране.

— Рана хотя бы не уверяет, что её нет.

— Вы просто не слышали некоторых раненых.

Уголок её рта дрогнул. Не улыбка ещё, только память о ней.

— Вы всегда такой? — спросила она. — Даже когда за дверью вашего человека режут, всё равно считаете, записываете, ставите время?

— Если перестану, ему нога вернётся?

— Нет.

— А если не запишу, завтра окажется, что он потерял её из-за моей растерянности.

Вера помолчала и подвинула ко мне кружку.

— Допивайте.

Из операционной позвали, и лицо сразу стало прежним.

— Не уходите, пока не скажут.

— Мне к утру в роту.

— До роты доедете.

Чай был густой, слишком сладкий, почти противный, и потому нужный. Я допил.

Дверь операционной открылась раньше, чем я думал. Доктор вышел, снимая на ходу окровавленный фартук.

— Жив ваш бородач. Ногу отняли выше колена, крови потерял много. До утра ничего не обещаю, но пока держится. Спит. Не будить и, ради бога, не командовать.

Оставалось ждать.

Ночь в лазарете не двигалась. Коридор забился так, что проходить приходилось боком; людей перевязывали уже на полу. Привезённые с мороза оттаивали и начинали кричать, а те, кто не кричал, пугали сильнее.

Под утро меня пустили к нему на минуту. Бородач лежал у стены под серым одеялом. Лицо стало белым, борода разметалась по подушке, дыхание шло неглубоко, но ровно. Одеяло с одной стороны опускалось слишком рано. Глаз цеплялся за это отсутствие и не мог сразу принять его как вещь уже совершившуюся.

Трубку Сороки я положил рядом, на тумбочку.

— Участок сдал исправно, — сказал тихо.

Он не услышал.

У двери ждала Вера. Сказала, что сделали всё возможное; я ответил, что так говорят, когда больше уже нечего делать.

— Потому и говорят, — отозвалась она. — Когда уезжаете?

— Сейчас. Вернусь, если выживет.

Она выпрямилась и посмотрела на меня устало, почти сердито.

— Вернётесь, когда выживет. Умерших проведывать незачем.

— Тогда вернусь.

Это было единственное обещание за ночь, которое можно было дать без оговорки.

Посыльный из батальона нашёл меня уже во дворе, когда запрягали лошадь. Конь под ним был в пене, сам он держался только потому, что слезать и снова садиться оказалось бы труднее. В пакете лежало распоряжение: к полудню явиться в штаб корпуса с объяснением о действиях роты и представить все имеющиеся материалы. К нему приложили выписку из предварительной сводки, уже ушедшей наверх.

Под фонарём первые строки читались гладко. Тревога неприятеля упоминалась, отказ первого максима тоже; передний окоп был взят, контратака отбита, высота занята совместным действием батальона. Ни одного прямого вымысла. Вельяминов умел лучше.

Ложь лежала ниже — и не в выводе, вывод штаб волен делать любой,