Галиция - Константин Градов

Начальник штаба перевёл взгляд на меня.

— Что скажете?

Я уже открыл рот, чтобы объяснить, куда пошёл Михеев, кто принял людей Бородача и почему последнее отделение осталось у прохода. Окунев за моей спиной едва слышно кашлянул.

— Вопрос не в оценке боя, ваше превосходительство, — сказал я. — Вопрос в ссылке.

Полковник военно-судного ведомства впервые пошевелился.

— Поясните.

Адъютант подал мне выписку. Я нашёл строку.

— Здесь написано: «Согласно донесению подпоручика Северцева, ротный резерв был израсходован полностью при овладении передовым окопом». В моём донесении этого нет.

— Содержание донесения не исчерпывается буквальным значением каждой фразы, — сказал Вельяминов. — Штаб сводит сведения, а не переписывает их.

— Тогда это следовало назвать вашей оценкой.

— Я назвал источник сведений.

— Вы приписали источнику слова, которых в нём нет.

Генерал поднял палец, и мы замолчали.

— Донесение при вас? — спросил он.

Я достал из сумки промасленный свёрток, развернул. Бумага пережила высоту, школу, дорогу и лазарет. На одном углу осталось серое пятно от моего пальца.

Адъютант принял листы и передал полковнику.

— Найдите место о резерве, — сказал тот.

Я назвал страницу.

Полковник прочёл негромко:

— «Ротный резерв — последнее отделение третьего взвода — оставался у первого прохода и введён лишь при движении к церковной ограде». Подпись. Время. Приложение по схеме.

Он поднял глаза на Вельяминова.

— Вы эту строку читали?

Вельяминов снял правую перчатку, медленно вытянув пальцы из кожи, и положил её на колено.

— Читал. И именно потому не мог принять последнее отделение за полноценный резерв. Оно сидело у прохода, держало сообщение, собирало отставших. Подпоручик волен называть эту горсть как угодно; штаб обязан смотреть, что она могла сделать в действительности, а не как её окрестили после боя.

Снятая перчатка легла пальцами к нему, ровно, словно по линейке. Человек, у которого даже кожа сходит по порядку, слов случайно не путает.

— Значит, это ваша оценка, — сказал полковник.

— А чья же ещё.

— Тогда почему в сводке она названа содержанием донесения подпоручика?

— Потому что сделана на основании его донесения.

Полковник покивал, будто ответ его удовлетворил, и отложил лист.

— Этот экземпляр оставался у вас? — спросил он меня.

— Так точно.

— Следовательно, мог быть изготовлен после получения выписки.

Вельяминов не посмотрел на меня. Ему и не требовалось: вопрос уже прозвучал чужим голосом.

Полковник чуть откинулся. Лист, который я мог написать сам и когда угодно, доказывал не больше, чем моё желание оказаться правым. За спиной замер Окунев. Всё держалось теперь на одной бумаге, которой у меня при себе не было.

— Мог бы, — ответил я. — Потому второй экземпляр до составления сводки приняли в батальонном штабе.

Окунев подал адъютанту выписку из журнала. Тот положил её рядом с моим рапортом.

Начальник штаба прочёл отметку времени, затем посмотрел на часы на стене.

— Тексты сверяли?

— Сегодня утром, ваше превосходительство, — ответил адъютант. — Совпадают. Подписи и приложения те же.

— Значит, поздняя переделка исключается, — произнёс полковник.

— Исключается переделка батальонного экземпляра, — поправил Вельяминов. — Но не ошибка самого донесения. Подпоручик мог назвать резервом то, что таковым фактически не являлось.

— Мог, — согласился полковник. — Штаб мог с ним не согласиться. Но пока мы опять пришли к тому же: почему несогласие штаба приписано подпоручику?

Вельяминов разгладил снятую перчатку на колене, не торопясь, будто это и был его ответ.

— Неудачная редакция, — сказал он. — Предварительная сводка готовилась срочно. В ней возможны неточности выражения. Для того она и предварительная, чтобы быть исправленной.

— Кто принял первоначальный пакет из батальона? — спросил генерал.

Я достал расписку.

Вельяминов впервые посмотрел не на меня, а на бумагу в моей руке.

Адъютант развернул отдельную опись — те же листы, что я сдавал на высоте, и внизу подпись посыльного со временем.

— Пакет поступил за два часа до окончания сводки, — сказал полковник. — Полностью.

— Поступил в отдел, — ответил Вельяминов. — Не ко мне лично. За движение каждой бумаги отвечают писари и адъютанты.

— Вы только что сказали, что донесение читали.

— Донесение. Не каждое приложение к нему.

— Схему видели?

— Видел.

— Записку Воронцова из соседней роты?

Вельяминов чуть задержался.

— Не помню.

Начальник штаба повернулся к адъютанту:

— Принесите первоначальное дело.

Адъютант вышел. В комнате стало тихо. За стеной машинка продолжала стрекотать, и от этого тишина ощущалась сильнее. Дело принесли через несколько минут. Синяя папка оказалась тоньше моего свёртка. Адъютант разложил листы по описи. Рапорт был. Ведомость была. Приложение о пулемётах тоже. Схема нашлась сложенной вчетверо.

Записки Воронцова не было.

Не было и батальонной выписки с отметкой о передаче резерва.

Полковник ещё раз прошёл опись пальцем.

— Двух листов недостаёт.

— Значит, не приобщены по ошибке, — сказал Вельяминов.

— Кем?

— Не могу знать.

— Дело находилось в вашем отделе.

— В отделе служат двенадцать человек.

— А сводку составляли вы.

— Под моим руководством.

Генерал позвонил. Вошёл ординарец.

— Старшего писаря, который готовил вчерашнюю сводку. И начальника канцелярии. Сейчас.

Вельяминов надел правую перчатку обратно, но не до конца. Кожа застряла у основания пальцев. Он поправил её один раз и оставил как есть.

Начальник канцелярии явился первым — толстый чиновник с отёкшим лицом и испуганной аккуратностью во всём. За ним вошёл старший писарь, худой, лет тридцати. Фамилия его была Лобанов.

Оба вытянулись перед столом.

— Где недостающие приложения? — спросил генерал.

Начальник канцелярии посмотрел на опись, на папку, на Вельяминова и сразу вспотел.

— Должны быть при деле, ваше превосходительство.

— Их нет.

— Стало быть… стало быть, оставлены при рабочих материалах.

— Принесите рабочие материалы.

Он побежал сам, не доверив ординарцу.

Лобанов остался. Стоял ровно, только нижняя губа у него подрагивала. Вельяминов смотрел в окно.

— Сводку переписывали вы? — спросил полковник.

— Так точно.

— С чьего черновика?

— Черновик составлял я по первичным донесениям. Господин капитан проверяли и правили.

— Спорную строку написали вы?

Писарь облизнул губы.

— В чистовом — я.

— Кто её сформулировал?

— Господин капитан.

Вельяминов повернул голову.

— Осторожнее, Лобанов.

Сказано было негромко, почти заботливо.

Полковник постучал ногтем по столу.

— Писарь отвечает мне. Продолжайте.

— В первом черновике… — Лобанов сглотнул и начал снова. — В первом было иначе. По донесению. Что последнее отделение оставалось у прохода и пошло к ограде позднее. Господин капитан велели зачеркнуть.

— Почему?

— Сказали, что это неверно передаёт существо дела.

— Точная фраза?

Лобанов замялся.

— «Пишите не слова, а смысл».

Вельяминов чуть улыбнулся.

— Обыкновенное редакторское распоряжение.

— Черновик сохранился? — спросил полковник.

Писарь перевёл дыхание.

— Сохранился.

Теперь Вельяминов посмотрел на него прямо.

— Почему?

— На нём числа потерь и часы были, господин капитан. Я черновые листы до утверждения сводки не уничтожаю.

Лобанов не защищал меня. Он защищал себя.

Начальник канцелярии вернулся с охапкой бумаг и небольшой серой