Галиция - Константин Градов

— За крайние хаты не высовываться, дорогу только смотреть, — сказал я. — Мелкие группы покажутся — не гнаться. Внизу Зотов с первым максимом: машина больная, но проход держит. Пока не примете участок целиком, её не трогать и людей по одному к поворотам не посылать.

Подпоручик повторил распоряжения без ошибки. Я и сам чувствовал себя хозяином, сдающим дом после пожара: что уцелело внутри, лучше считать при свидетелях.

Дольше всех расставался со своим участком Сорока. Новых он провёл по дворам сам, ткнул пальцем в каждую щель, где утром сидел австриец, показал, откуда простреливается пролом и где у кладбищенской стены лучше не вставать во весь рост.

— Тут двоих, не одного, — втолковывал он молодому унтеру. — Один на дорогу засмотрится, второй хоть по затылку даст. В ту хату не лезь: печь разворотило, труба висит. Придавит — неприятелю и стрелять не придётся.

— Разберёмся.

— Все разбираются, — вздохнул Сорока. — Только обычно после.

Увести его удалось лишь тогда, когда сменщики повторили, куда смотреть и через сколько меняться. Лагунов вернулся слева ещё позднее: Воронцов, державший свою роту на одном упрямстве, не хотел отпускать знакомого человека, пока между дворами не наладили постоянную связь. Прошка оставался у ограды со вторым максимом. Машину только что втащили наверх, и снова волочь её ради смены было бы особой формой издевательства над расчётом.

Роту тем временем стягивали к бывшей школе через двор от церкви. Одно окно там вышибло, доска над учительским столом лопнула от осколка, на полу размокали тетради с детскими палочками и кривыми буквами. Печку затопили расколотой партой; труба прогрелась, и по комнате поползло слабое, осторожное тепло.

Вот при нём-то и начался настоящий счёт.

За учительским столом устроились Михеев и ротный писарь, которого отыскали среди подносчиков в нижнем окопе. Людей пропускали по отделениям: кто мог, назывался сам; за ушедших вниз отвечали старшие, за убитых — те, кто видел. Уже на первом взводе выяснилось, что список не столько считают, сколько уговаривают сойтись. Один значился раненым, а сам сидел во дворе и курил, зажав винтовку коленями. Другой обнаружился у Зотова и обиделся, что его вообще искали.

— Я ж при машине был, Савкин видел, — твердил он.

— Савкин тебя час назад видел, а я со вчерашней ночи не видел, — ответил Михеев, не поднимая головы. — Сядь пока. Может, ещё раз потеряешься.

Двоих искали дольше. Одного нашли в церковном подвале, где он уснул, обняв винтовку и подложив под голову чужой вещевой мешок. Последний так и не отзывался. К часу дня вышло тринадцать убитых. Тридцать четыре раненых уже ушли вниз или ждали подвод. Семерых следовало снять из-за обморожения; у двоих сапоги пришлось разрезать, и, пока ноги оставались мёрзлыми, оба ещё спорили, что ходить смогут. Пятеро держались в строю с перевязанными головами и руками, хотя всякий лекарь, будь у него время глядеть, отправил бы их следом.

Возле одной фамилии писарь оставил пустое место. Михеев сказал, что по садам спрашивали уже трижды, но я велел спросить четвёртый раз и у Воронцова тоже. На войне человек пропадает один раз, а искать его приходится столько, сколько хватит совести.

Хуже всего сошлись михеевские. Из двенадцати один погиб у первого прохода, трое были ранены, двое остались при пулемётах, один принял чужое отделение, прочие разошлись между носилками, патронами и связью. Дойдя до конца, Михеев перевернул лист, словно недостающие могли оказаться на обороте.

— Нет больше моих, — сказал он. — Никулаев у Зотова, Климка в первом взводе, двоих вниз унесло. Остальные кто где. Половины не соберу.

— Прежних и не собирай. После смены начнёшь заново, с тех, кого найдёшь.

— Опять двенадцать?

— Шестерых сначала.

Он помолчал, прикидывая не число, а лица, и убрал лист под локоть.

— Шестерых наскребу.

Прежняя команда исполнила своё назначение именно тем, что перестала существовать отдельно: люди закрыли пустые места и растворились в роте.

С пулемётами счёт оказался короче. Второй максим наверху был цел, если не считать погнутой тяги на станке и грязи в механизме. Лент осталось мало, расчёт держался хуже машины. Савельев заснул у стены ещё до прихода сменщиков, уронив голову на пустую коробку. Прошка не спал: снял с ладоней тряпки, поглядел на содранную кожу и стал обматывать заново, обстоятельно, словно перед ним была обычная неисправность, которую положено устранить до следующей стрельбы.

— Сменщики пришли. Покажешь им дорогу и пойдёшь вниз.

— Я не устал, ваше благородие. Они по дороге бить не умеют.

— Потому и пойдёшь сейчас, пока сам дойдёшь. На ученье десять минут.

— За десять не научишь.

— Тогда за девять. Последнюю оставь на спуск.

Не открывая глаз, Савельев хрипло усмехнулся и посоветовал Прошке ценить подаренное время. Тот только дёрнул плечом.

К двум часам нашли последнего пропавшего. Он лежал в саду у белой хаты, куда дошёл вместе с людьми Воронцова; пуля вошла под ключицу, и умер он, должно быть, ещё до того, как мы заняли ограду. Писарь молча заменил пустое место чертой.

Убитых стало четырнадцать. На этот раз цифра удержалась.

Весть о Бородаче поднялась снизу, когда я заканчивал обход нижнего окопа. Посыльный от перевязочного пункта шёл тяжело, держась за край прохода; на рукаве у него засохла чужая кровь, усы побелели от инея. Бородача доставили живым. По дороге снова открылось кровотечение, его остановили, однако нога была раздроблена у колена, ниже раны почти не прощупывался пульс, и первой же партией тяжёлых его собирались отправлять дальше, в дивизионный лазарет. Подвод, однако, до сумерек не было: уцелевшие ушли с первыми ранеными ещё утром, и партии тяжёлых оставалось ждать новых.

Сорока стоял возле Зотова, хотя наверху его сменили давно.

— В памяти он? Что передал?

— Был в памяти. Огрызался, когда повязку трогали. Сказал: участок сдал исправно и чтоб к нему всей ротой не лезли, места мало.

Сорока хмыкнул и решил, что Бородач пока наш. Посыльный уже полез обратно, когда я спросил, что доктор сказал про ногу.

— Здесь не возьмутся, ваше благородие. Довезти бы. Там решат.

Решили уже, подумал я. Только человеку ещё не сказали.

Трубку Сорока долго вертел в пальцах, потом сунул мне.

— Отдадите. Без неё злой будет.

— Сам отдашь, когда вернётся.

— Когда вернётся, другую вырежу. А эту сейчас отдайте. И я с ним поеду.

Пришлось напомнить, что Лагунов остаётся слева, Михеев собирает людей, а всю позицию лучше Сороки сейчас не знает никто. Он посмотрел на склон, по которому Бородача увезли ещё