Галиция - Константин Градов

— Скажите ему, что я не просился.

— Скажу правду.

— Тогда скажите, что просился один раз.

На том и сошлись.

До отправки вниз оставалось дело, которое хотелось отложить сильнее всякого другого. На учительском столе развернули старую схему высоты, составленную до атаки по наблюдениям из садов, и рядом положили чистый лист. Теперь на нём не требовалось угадывать: два прохода в проволоке, нижний окоп, ход сообщения с развилкой, каменный дом, белый сарай, церковная ограда, крайние дворы; положение соседей, оба максима и место, где до последнего лежало отделение третьего взвода. Стрелки выходили кривые, зато порядок — прямой.

Точные часы я ставил только там, где они подтверждались не моей памятью. Время переноса огня возьмут из батарейного журнала, приказ на дальнейшее движение отмечен у батальонного адъютанта. Остальное шло последовательностью: тревога поднята прежде, чем окончили проходы; первый максим отказал после нескольких очередей; передний окоп взят; продвижение остановлено для закрепления; контратака отбита; третий взвод вводился частями; ротный резерв — последнее отделение третьего взвода — оставался у первого прохода и введён лишь при движении к церковной ограде; связь слева восстановил Лагунов; каменный дом заняла соседняя рота при поддержке наших пулемётов; за деревню никто не выходил.

Писарь переписывал набело, высунув кончик языка. Рядом Михеев объяснял рабочую команду: кого послал к Прошке, кто нёс коробки, кто принял людей без старшего, кто пошёл с носилками. Дважды писарь пытался свести михеевских в отдельный взвод, и на третий Михеев сердито отнял у него лист.

— Не взвод это. Не ходили они вместе.

— А как писать? По форме должно быть подразделение.

— А убило их по форме? Пиши: этот сюда, тот туда.

Писарь поискал поддержки у меня.

— Пиши по людям, — сказал я. — Форму потом найдём.

От Воронцова принесли записку на половине тетрадного листа: связь с ротой Северцева установлена до общего движения, сигнал получен после переноса артиллерии, правый край его роты поднялся к ограде одновременно с нашим. Справа подтвердили, что каменный дом брали они, а два наших пулемёта прижимали окна и выход в сад. Батальонный адъютант обещал приложить время приказа и запись о передаче резерва; вскоре он вернулся с выпиской из журнала приказов и заверенной отметкой о передаче.

— Свидетелей много выходит, — заметил писарь.

— Пусть будет много.

— Одного старшего обычно довольно.

— Обычно мне потом объясняют, что старший не так понял.

После этого он перестал спрашивать и стал писать разборчивее.

К вечеру на столе лежало три одинаковых комплекта: рапорт, схема, предварительная ведомость потерь, приложение о пулемётах и перечень тех, кто мог подтвердить отдельные обстоятельства. На каждом стояли число, время окончания и моя подпись. Один комплект — для отправки наверх; второй адъютант забрал в батальонный штаб и приобщил к делам, а в журнале осталась запись о его принятии; третий я завернул в промасленную бумагу и положил в полевую сумку.

После Пруссии я выучил простое правило: единственная бумага исчезает почти охотно. Три экземпляра не делали правду неуязвимой — только заставляли лгать трижды и желательно разным людям.

Адъютант ещё не успел выйти со двора, когда к школе подъехал новый посыльный. Этот был из корпуса: шинель чистая, перчатки новые, сапоги в дорожной пыли, а не в окопной грязи. Устал он тоже иначе — не от боя, а от долгой езды и чужой срочности.

— Мне приказано принять первоначальную схему, рапорт и приложения для срочной сводки, — объявил он с порога.

— Кто сводит?

Посыльный назвал штабной отдел и, словно не желая говорить лишнего, добавил:

— Капитан Вельяминов.

Фамилия легла между нами тише всякой угрозы.

— Получите по описи.

— Мне велено без задержки, ваше благородие.

— Распишетесь сейчас и поедете сейчас. Без расписки поедете без пакета.

Перед свидетелями спорить ему не хотелось. В исходящий журнал внесли число листов, схему отдельной строкой и время до четверти часа; ту же опись посыльный подписал ещё и отдельным листом, и этот лист я оставил у себя. Потом он спрятал пакет под шинель и ушёл, держа его плотно, будто нёс уже не бумагу, а чью-то судьбу.

К сумеркам основную часть участка передали. Остатки роты собирались в нижних дворах, где можно было развести огонь и снять вещевые мешки. Сорока проверял верхний выход, Лагунов оставался на стыке с Воронцовым до прихода сменного связного, Михеев к ночи отыскивал шестерых свободных, чтобы снова сделать из них людей на всякую дыру.

С пулемётами было сложнее. Зотов с первым максимом оставался в нижнем окопе; спустить машину обещали только после полной передачи нижнего прохода. Две коробки оставили при нём, будить максим без нужды не велели. Позицию принимал батальонный резерв; от нас на высоте оставались только те, кого нельзя было заменить сразу.

Записка Окунева пришла уже в темноте. После передачи участка мне следовало явиться с донесением в батальонный штаб, оттуда проводить партию тяжёлых до дивизионного лазарета — старшим, со сдачей ведомости эвакуированных, — и вернуться к утру. Объяснять, почему командиру роты поручают сопровождать раненых, Окунев не стал — видно, адъютант успел рассказать про Бородача.

В штабе донесение приняли коротко: адъютант сверил опись, подполковник кивнул, и больше меня не держали. У перевязочного пункта стояли четыре подводы и двое саней. Раненых укладывали тесно, на солому, по двое и трое, отделяя тяжёлых от тех, кто ещё мог сидеть. Бородач лежал на первых санях под двумя шинелями. Борода и усы заиндевели, лицо стало серым, губы почти слились с кожей; на мой оклик глаза открылись не сразу.

— Высота? — спросил он.

— Наша. Каменный дом тоже. За деревню не пошли. Сорока хотел ехать с тобой, я не пустил.

Взгляд сделался чуть яснее.

— И то, и другое правильно.

Трубку он взять не смог, пришлось положить под шинель. Бородач велел передать Сороке, чтобы резал новую, когда я сказал, что сам передаст, он лишь качнул головой — не поверил, но спорить не стал.

После этого глаза закрылись. На разговор сил больше не было.

Дорога сперва спускалась от высоты, потом шла вдоль леса. К ночи мороз окреп, полозья визжали, лошади дышали белым. На каждом ухабе кто-нибудь стонал; Бородач молчал, и это пугало сильнее. Я ехал рядом с первыми санями, останавливал колонну там, где повязки начинали темнеть, заставлял возниц сбавлять на выбоинах и прибавлять на ровном. Один раз, когда повязка потемнела, санитар заново перетянул ногу выше раны и сказал уже не мне, а лошади:

— Довези, матушка. Тут от нас мало осталось.

Лазарет встретил нас светом. Окна бывшего уездного училища горели в темноте,