Галиция - Константин Градов

— Третий просится! — донёс старый бегун.

— Нет.

— Говорит, продавят!

— Передай: если продавят, он закроет проход ниже. Пока лежать.

Забей мы окоп третьим взводом раньше, встречать эту группу было бы уже некем.

Одно отделение я велел выдвинуть к левому проходу и ни шагу дальше. Плетень там уходил наискось вверх по склону, и от его дальнего конца белый сарай открывался сбоку. Отделение легло за жердями и ударило по австрийцам во фланг. Те смешались. Второй максим добавил коротко.

Но посередине навалились ещё раз, и тогда пришлось поднять второе отделение. Через расчищенный проход оно вошло уже быстрее, сменило тех, кто дрался с самой проволоки, удержало низкий край. Внизу осталось последнее.

После этого контратака начала выдыхаться.

Не разом. Сначала реже стали лететь гранаты в ход сообщения. Потом люди в садах попятились от дерева к дереву. У ограды ещё стреляли, из дома работал пулемёт, но вниз больше никто не шёл. Сорока высунулся, хотел было послать вслед несколько человек, да сам и остановился.

— Сидеть. Хватит на нынче бегунов.

До Бородача носильщики добрались под конец. Ремень Сороки сменили настоящим жгутом, штанину разрезали. Он не кричал, только раз схватил носильщика за рукав так, что тот побелел.

— Ногу не волоки. Она мне ещё казённая.

— Молчи уж, — сказал Сорока. — Казна твоя нынче дырявая.

Вниз его вынесли через первый проход. Проволока опять цеплялась за носилки; Савкин держал обрезанные концы, покуда не миновали. Следом, вторым заходом, понесли ещё двоих. Третьего, уже мёртвого, оттащили с прохода под стенку — за ним вернутся после.

Рассвело окончательно.

Высота открылась вся, и от этого легче не

Глава 17

«Гребень»

Рассвет не принёс тишины — только сделал видимым то, что ночью ещё можно было не замечать. Передний окоп, за который мы так дорого уцепились, оказался мелкой, кое-как вырытой полосой у самого подножия деревни; выше начинались сады, серые от инея, за ними теснились дворы, каменная ограда, церковь с тёмной звонницей и длинная крыша дома у дороги, а ещё дальше, на обратном скате, шевелились люди и подводы. Австриец не уходил. Он лишь отступил на следующий шаг и теперь ждал, когда мы полезем за ним.

Внизу, в окопе, тоже ждали — кто чего, понять было трудно. Один набивал уже полную обойму и сердился, что патрон не лезет; другой сидел на пулемётной коробке, заслонив проход, и не слышал, как его дважды просили подвинуться; у траверса спорили трое, к какому взводу теперь принадлежат, словно от правильного ответа зависело, куда именно прилетит следующая граната. Человек с перевязанной щекой спал сидя, уронив лоб на приклад. Несколько солдат так и не сняли вещевых мешков: лямки резали плечи, но мысль о том, что потом придётся снова надевать их, была, видно, тяжелее самого груза. Ругались мало. Для ругани тоже нужны силы.

От правого изгиба до левого я прошёл дважды, спрашивая на каждом участке одно и то же: сколько людей, кто старший, сколько патронов. Ответы всякий раз выходили иные, иногда у одного и того же человека. Унтер первого взвода насчитал тридцать одного, через несколько минут — двадцать семь, потом нашёл ещё пятерых за перемычкой и, кажется, перестал верить арифметике.

— Собери по отделениям.

Он поглядел на меня так, будто я велел разобрать церковь по кирпичу и сложить обратно.

— По тем, кого знаешь. Остальных ставь рядом. Сейчас не до списков.

Это оказалось понятнее.

У хода сообщения сидел Сорока. Трубки во рту не было, но губы по старой привычке держались так, словно всё ещё зажимали чубук; на чужой шинели рядом лежали три гранаты, две наши винтовки и австрийская, которую никто не хотел брать.

— За поворотом тихо, — доложил он. — Тихо так, что даже противно.

— Двоих оставь смотреть. Остальных отведи назад на полсотни шагов.

— Отдыхать?

— Сидеть и заряжать.

Слово «отдыхать» я нарочно не употребил. Оно обещало слишком много.

Левее Лагунов возился с молодыми, державшимися ещё во время контратаки и начавшими рассыпаться теперь, когда стрельба стала реже. Один потерял штык и искал его в чужом окопе, будто без штыка война отказывалась продолжаться; другой сидел с открытым затвором и пустым патронником, не замечая ни того ни другого. Лагунов молча вложил ему обойму в ладонь.

— Снаряди.

Сначала солдат посмотрел на обойму, потом на винтовку, и лишь после понял.

— Левый край держишь, — сказал я Лагунову. — Через сад не лезть, пока не найдёшь соседей.

— А где их искать?

— Внизу, вдоль плетня. Последнее, что слышали, — стреляли слева.

— Людей сколько?

— Троих. Не больше.

Он хотел спросить ещё, но передумал. Троих так троих.

За траверсом у первого прохода Михеев собирал новый резерв из того, что возвращала ему война. Перед ним сидели четверо, которых ещё ночью никто не назвал бы командой: носильщик с чужой кровью на рукавах, подносчик без коробки, старый стрелок с перевязанной кистью и солдат второго взвода, потерявший своих. Пятый стоял рядом и никак не мог вспомнить, зачем пришёл.

— Ты откуда? — спросил Михеев.

— От Прошки.

— Что принёс?

Солдат посмотрел на пустые руки.

— Ничего.

— Что велели?

Тот нахмурился, словно полез за ответом в глубокий карман.

— Назад велели.

— Вот ты и назад. Сиди.

Из этих и предстояло собирать. Не держать при себе больше пяти, каждому давать одно дело и не навешивать второе, пока не исполнено первое, — так я и приказал. Подносчику указал на коробку у стенки:

— Эту к Прошке. Потом сюда.

Тот поднялся не сразу: переставил винтовку, застыл. Михеев ткнул пальцем вверх по окопу.

— К Прошке.

Солдат пошёл.

— Вот так и давай, — сказал я. — Не «потом туда, а после обратно». Коробку отнёс — вернулся. Следующее скажешь, когда вернётся.

Объяснять дважды Михееву не требовалось.

Трое пленных, связанные собственными ремнями, сидели в перекрытой щели под присмотром раненого часового и пока не доставляли хлопот.

О Бородаче донесли от прохода: увезли в тыл. Доехал ли — никто не знал.

— Дышал? — спросил Сорока.

— Ругался, — ответил носильщик.

— Значит, дышал.

На том и кончили.

По окопу я велел передать три приказа. Держать ход сообщения, искать левую роту, последнее отделение третьего взвода без моего слова не трогать. Изо рта в рот они ушли почти без перемен — коротким словам труднее заблудиться.

За садами слева стрельба то усиливалась, то снова опадала. Справа, у дороги, бил пулемёт из каменного дома. Прошка отвечал редко и уже не нуждался