Галиция - Константин Градов

Справа склон был рассечён неглубоким овражком, заросшим кустом. Он и вправду выглядел подарком: ползи в тени, выйдешь под самый окоп. Я посмотрел и почувствовал не надежду, а досаду. Слишком уж заботливо земля предлагала нам дорогу.

— Хороша, — сказал я. — Оттого и не верю.

Сибиряк долго щурился на лощину, потом попросился проверить ночью.

До сумерек высоту осмотрели ещё с двух мест. Не толпой, не всей командой сразу: каждый приходил, смотрел своё и уходил. Для пулемётов искали не красивую позицию, а такую, откуда видно каменный дом и не видно всей деревне нас самих. Для раненых Михеев прикидывал обратный путь вдоль плетней, чтоб не тащить их навстречу атакующим. Журавлёв по моим словам чертил схему; деревья у него выходили похожими на кляксы, зато ни одной изгороди не потерял. От каждого отделения привели по человеку и заставили запомнить грушу на склоне, белый сарай, поваленный плетень. Сначала они видели перед собой просто чужую деревню. Через час знали, где кончается их участок и начинается соседний.

После полуночи Сибиряк ушёл с Сорокой и Бородачом. Большей группы я не дал: чем больше людей ползёт к чужой проволоке, тем скорее железо вспоминает, что умеет звенеть. Вернулись перед рассветом, мокрые до пояса, с инеем на плечах. Вместо доклада Сибиряк положил на стол комок глины, обрывок тонкой проволоки и пробитую жестянку.

Внешний ряд оказался старым и кое-где провисшим; за ним, ниже по склону, шли свежие петли почти у земли. Перед окопом ходили два секрета и после полуночи меняли места. В лощине русских следов не нашли, зато по обоим краям много раз прошли австрийские сапоги. Поперёк кустов были натянуты тонкие усики с жестянками, а у выхода земля примялась под скрытым постом.

— Ходить там можно, — сказал Сибиряк. — Только они нас пустят, а после закроют.

— С двух сторон простреливается, — добавил Бородач. — Внизу ляжем, наверх уже не вылезем.

Сорока вздохнул:

— Прямо обидно. Такое доброе место, и австрияк тоже не дурак.

Другого подарка высота не предлагала. Слева лес подходил ближе, но перед ним была вырублена полоса и сидели отдельные стрелки; справа ждала лощина с жестянками; посередине проволока виднелась во всю длину, окоп был известен, и неприятель ждал нас именно там. У прямого пути имелось одно достоинство: он хотя бы не лгал.

Схему разложили на перевёрнутом ящике. Два прохода, не один: первый против неглубокой складки, второй ближе к поваленному плетню. К каждому — группа охотников с ножницами; первую вёл Сорока, вторую Бородач. Сибиряк шёл впереди, снять ближний секрет и нащупать путь к проволоке. Через основной проход лезет головной взвод, через второй следующий; третий остаётся ниже склона и без моего приказа не двигается.

Взводный третьего нахмурился:

— А прижмут передних?

— Тогда особенно не пойдёшь сам. Забьют оба прохода людьми — твоим уже некуда будет идти.

Первый максим Зотов готовил по каменному дому, второй, с Прошкой, должен был держать ход сообщения к церковной ограде. Стрелять только после артиллерии, длинной очередью ленту не тянуть, места без приказа не менять. Прошка слушал молча и от этого казался совсем мальчишкой.

Михеев устраивался за первыми двумя взводами, у плетня. С ним оставались рабочие. Один из взводных снова покосился на этих двенадцать штыков, будто я заранее прятал их от боя.

— У прохода каждый пригодится, — сказал он.

— У прохода — кто режет и кто лезет первым. Эти — после.

Михеев не поддержал меня и не спорил. Только перевернул карандаш и стал считать на схеме пути назад.

День ушёл на ту мелкую работу, от которой зависит большое дело и которую потом никто не помнит. Часть ножниц оказалась тупой; их правили у кузницы, браня казённое железо. Рукояти обматывали тряпками, кольца и пряжки подвязывали, котелки оставляли внизу, лопаты крепили так, чтоб не стучали о фляги. Между двумя верёвками устроили подобие прохода. Люди шли по нему в темноте, цеплялись, бранились, начинали снова.

Бородач проверял ножницы одну за другой, неспешно, как всегда перед настоящей работой. Один солдат рядом обмотал рукоять кое-как и оставил длинный конец ткани.

— Размотается, — сказал Бородач.

— Держаться будет.

Он потянул, и вся обмотка слезла разом.

— Уже не держится. Делай снова.

К вечеру ударил мороз. После сырого дня шинели задубели, на листьях выступил белый край, лужи схватились и зазвенели под каблуком. Ленты перебрали ещё раз. Две, намокшие на марше, просушили и протянули вручную, патрон за патроном. Зотов осмотрел их последними и велел вернуть к остальным. При свете всё выглядело предусмотренным.

Перед выходом накормили горячей кашей. Кто мог, спал по часу, кто не мог, лежал с закрытыми глазами и слушал чужое дыхание. Я бродил по дворам без нужды, проверяя то, что уже проверили трое до меня. Ершов сидел у стены, перематывал портянку; пальцы отошли, пятка была перевязана. В головную цепь я его не пустил. Он попробовал спорить, Лагунов оборвал:

— Слышал приказ. В третьем взводе тоже люди стреляют.

Сказал без насмешки. Малость, а я её заметил.

У пулемётов Прошка в четвёртый раз пересчитывал коробки. Зотов сидел на ящике, курил, прикрывая огонёк ладонью.

— Железо готово? — спросил я.

— Железо готово. Люди до первого выстрела тоже.

— А после?

— После увидим, чему научились.

За каменной стеной на окраине назначили место раненым. Оттуда назад вели два пути: вдоль плетня и через сухую канаву. Журавлёву дали дощечку, бумагу и химический карандаш. Перед уходом он записывал приказ, а по возвращении отмечал, кому передал и что ему ответили. К полуночи всё было готово настолько, насколько бывает готово дело, зависящее от чужого глаза, сырой тряпки, тупых ножниц и одного случайного звука.

Выходили порознь.

Первым ушёл Сибиряк с двумя охотниками — снять ближний секрет. Через срок поползли две группы с ножницами, следом головной взвод. Остальные лежали ниже, в садах и за плетнями, ожидая сигнала. Артиллерия должна была заговорить перед самым рассветом; до назначенного часа оставалось больше получаса.

Облака закрыли небо. От земли тянуло сырой стужей. Мёрзлая корка ломалась под локтем, а под ней жила всё та же мягкая грязь. Ползли медленно, сперва нащупывая ладонью место, потом перенося тело. Металл был обмотан и подвязан, и всё же ночь казалась набитой звуками: дыханием, шорохом сукна, сухим щелчком ветки, который человеку на земле слышится ружейным выстрелом.

От поваленного плетня я видел только ближайшие тени. Выше темнела высота, деревня слилась с небом, ни одного огонька. Время шло медленно, но уходило быстро.

Из темноты вернулся один из передовых, лёг рядом и прошептал:

— Ближний снят. Второго