Галиция - Константин Градов

приёмник с такой скоростью, словно внизу у нас стоял не обоз с последними коробками, а казённый погреб без дна. Воды пока хватит, ствол сразу не перегреется; только следующую ленту ещё надо донести по склону, где всякий ящик весит не столько, сколько в нём железа, а столько, сколько людей до него не дошло.

Я дал короткий, замахал рукой, требуя оборвать очередь. Не услышал он ни свистка, ни меня.

Рядом с пулемётом поднялась другая фигура. Савельев, наклонился к Прошке, что-то крикнул прямо в ухо и хлопнул ладонью по коробке. Максим смолк. Потом дал коротко, перенёсся и дал ещё раз.

Понял.

Снизу уже поднимались михеевские. Не цепью и не толпой: две пары носильщиков волокли сложенные носилки, следом полз один из старых, Савкин, немолодой солдат с серой щетиной, которого Михеев держал на замену младшим, ещё дальше тащили коробки к Прошке. Старый бегун сновал между ними, всякий раз пригибаясь на вспышку сверху.

Журавлёва не было.

У первого прохода Савкин задержался всего на миг. Ему хватило и этого: раненый лежит у самой кромки прохода, резчики продолжают работать, трое стрелков тянутся помогать каждый по-своему и только мешают.

— Носилки сюда. Остальным от проволоки прочь. Кто режет, тот режет; кто лезет, назад не глядит.

Голос у него был негромкий, без начальственного лая, но люди послушались. Раненого подняли под плечи и под колени, переложили на носилки, понесли вниз вдоль плетня, не навстречу тем, кто шёл к проходу. Конец проволоки снова поднялся; Савкин прижал его сапогом и держал, покуда носилки не миновали.

— Где Журавлёв? — спросил я у бегуна.

— Ниже остался. До Михеева дополз, на возврате в ногу и задело. Говорит, кость цела.

— А Зотов?

— Ленту повело. Край задубел, подача косая. Разбирают.

Вот и всё. Ленты перебрали, просушили, уложили как следует; за ночь ткань снова набрала сырости, мороз схватил её. Машина была исправна. Расчёт был готов. Не выдержало то малое, которое до первого выстрела и не увидишь. Война любит такие мелочи: сама большая, а убивает и губит через пустяк.

— Теперь ты вместо Журавлёва. К Михееву: второй проход открыть хотя бы на одного. Третьему взводу сидеть, что бы ни увидели. Повтори.

Первый раз бегун переставил слова, второй раз проглотил половину. На третий вышло верно.

— Ступай.

Над высотой глухо бухнула наша батарея.

Первый снаряд перелетел окоп и разорвался у каменного дома. Стена блеснула, с крыши посыпалась черепица. Второй лёг за церковной оградой, третий ушёл дальше, к дороге за деревней. Артиллеристы били по тому, что им показали накануне, и не знали, что мы уже лежим у самой проволоки. Переднего окопа они не трогали; теперь это спасало нас не хуже, чем мешало брать высоту.

Почти сразу загремело и слева, за садами. Там либо поднялась соседняя рота, либо австрйцы встретили её тем же огнём; за деревьями разобрать было нельзя. Справа у дороги, пока молчали.

Наверху огонь сбился. Часть австрийцев повернула к разрывам, и унтер первого взвода, не дожидаясь нового приказа, поднял людей.

— Вперёд!

Пошли они вразнобой. Один вскочил раньше, другой ещё полз, кто-то пробежал десяток шагов и упал, кто-то на середине склона снова лёг и пополз на четвереньках. Но складка опустела, люди двинулись к окопу, и ждать дальше уже было нельзя.

Через проход я полез следом. Второму взводу передали не ждать: лезть в свой проход по одному, как только тот пропустит.

Обрезанная проволока цеплялась за шинель, мешки задевали колья; за заграждением земля сразу пошла вверх, и дыхание сбилось, хотя бежать было всего ничего. Слева второй проход ещё только рождался. Нижние петли разняли, верхний ряд висел, его прижимали скаткой, и через эту живую ловушку Лагунов по одному вытаскивал молодых за ремни.

— Не наверх гляди! Под ноги! Ставь, куда я ставил!

Один замер посреди проволоки, услышав удар пули в кол. Лагунов ухватил его за ворот и выдернул к себе.

— Бояться после будешь. Сейчас ползи.

Злость в нём осталась прежняя, только била теперь не по человеку, а по той секунде, которая могла закупорить проход и положить следующих. Малость, конечно. На войне и человек иной раз меняется только настолько, насколько ему стало удобнее спасать других.

Слева снова заговорил первый максим. Коротко, с перебоями: очередь, пауза, лязг, опять очередь. Зотов оживил машину, но ленту приходилось вести рукой, и долго так работать она не могла. Пока хватало и этого. Щель в каменном доме замолчала ещё на несколько мгновений.

Перед бруствером первый взвод исчез из глаз. Потом оттуда вырвался общий хриплый крик, не строевое «ура», а звук десятка глоток, которым разом стало тесно в груди. Над краем мелькнули штыки, руки, приклады; один человек сорвался назад и покатился вниз, другой перемахнул внутрь.

Я добежал до окопа, упал грудью на промёрзший край и увидел под собой тесную, тёмную яму, забитую людьми.

Австриец в серой шинели закрывался винтовкой поперёк. Наш ударил прикладом, попал в плечо, оба свалились под ноги. Слева выстрелили почти в лицо, пламя ослепило. Я спрыгнул, наступил на чью-то руку, едва не упал; передо мной возник человек без фуражки, с белыми от страха глазами. Он ткнул штыком, я отбил ствол в сторону и выстрелил, не целясь.

Дальше бой распался на куски, и в каждом был свой маленький конец света.

Чужая спина у поворота. Сорока, ругающийся так спокойно, будто расталкивал людей у кухни. Граната, ушедшая вдоль траншеи, глухой удар и земля за воротом. Наш солдат на дне, обеими руками зажимающий живот. Австриец с поднятыми руками, который тут же бросился ничком, когда над ним прошла пуля своего же.

Такой бой вовсе не похож на бой. Ни замысла, ни линии уже не существовало.

К первому изгибу вправо и до хода сообщения влево мы окоп продавили. Дальше австрийцы отошли сами, прикрываясь из-за поворотов: одни ушли вверх, к деревне, другие залегли за дворами. Увидев спины, наши полезли следом.

— Стой!

Не услышали.

Пришлось схватить ближайшего за плечо и развернуть. Лицо у него было в земле и чужой крови, глаза глядели мимо меня.

— Назад в окоп. Передай: дальше не идти.

— Они бегут, ваше благородие!

— Потому и не идти. Назад.

За передним окопом уже проступали сады, низкие дворы, церковная ограда и тёмные промежутки меж домами. Там двигались люди. Собирались.

Плана, с которым мы вышли ночью, больше не было. Один проход пропускал по человеку, второй держался на скатках и чужих руках; первый максим стрелял через раз, батарея отдала свои несколько снарядов и перенесла огонь,