Галиция - Константин Градов

— Где?

— Не нашли. Дальше ушёл либо сменился.

Это было хуже часового на известном месте. Известного можно обойти, снять, прижать огнём; неизвестный сам выбирает, когда объявиться. Назад, однако, уже не поползёшь: люди лежали у проволоки, взводы заняли исходное, артиллерия ждала своего срока. Я послал Сибиряку искать правее, а группам дал знак начинать с нижних нитей.

Впереди поднялась рука Бородача. Резчик уложил губки ножниц на нижнюю нить. Даже сквозь тряпку металл ответил тонким, жалобным скрипом.

Все замерли.

Ничего.

Губки сжались снова. Нить подалась, но не лопнула; резчик осторожно переставил ножницы ближе к колу. И тут справа, за лощиной, коротко хрустнула ветка.

Послышался окрик. Негромкий, вопросительный.

Кто-то впереди метнулся к голосу; в темноте отделилась от земли тень и пропала. Второй окрик прозвучал резче. Потом ударил выстрел.

Ракета поднялась над высотой с шипением, медленно, почти торжественно, и белый свет вытащил из ночи всё разом: проволоку, людей у неё, ножницы на целой нити, пригнувшегося Бородача, чёрную кромку окопа выше.

До артиллерийского огня оставалось двадцать минут.

Проволока перед ротой ещё была цела.

Глава 16

«Прорыв»

Ракета ещё висела над склоном, заливая его белым, а с высоты уже ударили.

Хлопнула одна винтовка, за ней другая, потом по чёрной кромке окопа забегали частые короткие вспышки, и весь склон разом ожил сухим, злым посвистом. Возле Бородача кто-то тяжело ткнулся лицом в землю и больше не шевельнулся.

— Не вставать! Резать!

Кричать было почти ни к чему. Люди и без приказа вдавились в мёрзлую корку так, будто хотели уйти в неё целиком, вместе с вещмешками и винтовками. На свету австрийцу оставалось только целиться. Назад, к плетням, было дальше, чем вперёд, к окопу, и отползать теперь значило подарить им весь чистый склон, не заставив даже поднять головы.

Впереди резчик снова подвёл губки к нижней нити. Второй солдат прижал проволоку обмотанной тряпкой, натянул книзу. Железо хрустнуло, по-живому, и лопнуло.

Ракета погасла.

Темнота воротилась не сразу. Перед глазами ещё плавали белые пятна, отчего склон казался пустым, хотя пули продолжали цеплять колья, сечь плетень и швырять мёрзлую землю в лицо. Справа человек крикнул один раз, коротко и больше голоса не подал.

— Первый проход доводить! Второй хотя бы на одного! Первый взвод готовиться!

Слова ушли вдоль земли изо рта в рот и уже через десяток шагов переменились. Где-то повторили, что второму проходу велено ждать, и Бородач, расслышав, выругался:

— Не ждать! Резать, чтоб один пролез! Один, не вся рота!

Хуже всего пришлось второй группе. Старый внешний ряд там разняли быстро, но за ним, почти в траве, лежали свежие петли, припорошённые инеем. Один из резчиков сунул ладонь не туда и рванул обратно: рукавица разошлась, пальцы блеснули тёмным. На его место полез другой. С каменного дома зачастили винтовочные выстрелы, и все трое разом прижались к земле.

Тогда я достал свисток и дал два коротких. На случай раннего обнаружения уговор был простой: два свистка — и оба максима бьют каждый по своей цели, не дожидаясь батареи.

Снизу, из садов, ответил первый.

Зотов ударил тяжело и уверенно. Каменный дом на миг исчез за искрами, посыпавшимися от стены; чёрная щель притихла. Почти следом вступил второй максим, левее, по ходу сообщения к церковной ограде. Первую очередь Прошка дал высоко: пули состригли ветки над окопом и ушли в дворы.

— Ниже! Ниже бери! — заорали ему сзади.

Пулемёт на миг смолк, снова застучал, и теперь по гребню хода сообщения запрыгали комья земли. Хорошо. Неровно, торопливо, но по делу.

Первый максим дал ещё одну короткую очередь и смолк.

Справа из темноты выполз Сибиряк. На щеке у него чернела длинная содранная полоса, будто кто провёл ногтем.

— Второй секрет к лощине ушёл, — выдохнул он. — Он окликнул. Подобраться не успел.

— К Бородачу. Потом через первый проход.

Сибиряк исчез впереди, а я остался ждать, сам не замечая, как считаю про себя. Сейчас Зотов сменит ленту. Сейчас выберет цель. Сейчас снова ударит. В такие секунды человек успевает придумать десяток разумных объяснений, лишь бы не назвать единственное дурное.

Снизу донёсся злой, хриплый голос, потом металлический лязг, ещё один. Максим не стрелял.

— Журавлёв!

Он подполз быстро, прижимая дощечку к груди, словно та была щитом.

— К Зотову. Узнать, что с машиной. Потом к Михееву: рабочих к первому проходу, носильщиков и одного старшего. Третий взвод не трогать. Повтори.

Повторил он точно, без единого переставленного слова, и ушёл вниз, не подымая живота от земли.

Тем временем у проволоки дело не двигалось. В старом ряду уже чернела дыра шириной с плечи, но свежая нить, натянутая почти у самой земли, всё уходила из губок ножниц. Мешал косой кол.

— Кол руби, — сказал Бородач.

— Ножницы сломаем.

— Тогда зубами грызи. Люди сзади лежат.

Он подполз сам, обхватил кол и навалился на него всем телом. Тот качнулся, однако из земли не вышел. Подтянулся второй. Вдвоём повели, медленно, с натугой. Сверху опять вспыхнуло; один из резчиков дёрнулся, сел, удивлённо глядя на рукав, из-под которого уже бежало тёмное.

Спрашивать, может ли он продолжать, Бородач не стал. Отодвинул в сторону, сунул рукояти другому.

— Дави.

Нить подалась. Ещё раз. Лопнула одна, потом вторая.

— На одного готово!

— Первый взвод, по одному! Не давить!

Первым полез унтер. Зацепился скаткой, рванулся, оставил на обрезанном конце клочок шинели и ушёл выше. Второй прошёл чище. Третий сунул ногу меж петель, рухнул поперёк щели, и люди сзади сразу подались вперёд, как вода к запруде.

— Назад на шаг! — гаркнул Сорока. — Всем разом не пролезать!

Ползая вдоль сапог, он растаскивал тех, кто сбивался к проходу, бил ладонью по голени, ругался негромко, по-хозяйски. Никакого «ура» тут не было и быть не могло. Только тяжёлое дыхание, обрывки приказов да пули, без устали хлеставшие склон.

Упавшего вытянули за плечи. Сам подняться он не смог: ниже колена нога лежала криво, хотя крови сперва и не было видно. Носильщиков ещё не прислали, и он остался сбоку от прохода, вцепившись обеими руками в землю, чтоб не мешать следующим.

За проволокой первый взвод понемногу собирался в неглубокой складке. Люди ложились там по одному, жались друг к другу, ждали, пока соберётся хотя бы десяток. До окопа оставалось шагов семьдесят, не больше, но эти семьдесят белели инеем и лежали перед неприятелем открытые, как ладонь.

А второй максим всё бил.

Прошка держал рукоять слишком долго. Очередь тянулась, прижимая ход сообщения, и лента уходила через