Галиция - Константин Градов

— Становись.

Следом вышел Савельев, уже знакомый мне по двуколке. Из нового пополнения нашлись ещё сапожник, двое привычных к лошадям и железнодорожный смазчик. Настоящего слесаря не оказалось. Смазчик знал колёса, буксы и подшипники, но, когда Зотов сунул ему снятый пулемётный замок, вертел его с той же осторожностью, что и остальные. Сапожника и обоих конников Михеев оставил при обозе: полезны они были и там, но в рабочую команду я их не взял. Плотника Михеев припомнил уже среди старых, во втором взводе: до войны тот ставил избы, а в роте всё это время служил обыкновенным стрелком. Остальные покуда оставались для меня только винтовками; в бою, может, обнаружится и другое.

Последним я вызвал не нового.

Поодаль стоял Лагунов: таскал дрова и слушал нашу перекличку с тем ленивым видом, с каким слушают чужое дело люди, уверенные, что их оно не коснётся. Работал он исправно, без усердия, но и без новой пакости. Война вообще быстро учит человека разнице между унижением и удобным местом. Лагунов, кажется, нашёл своё место удобным.

— Лагунов, сюда.

Он поставил вязанку, отряхнул ладони и подошёл. Вытянулся небрежно, ровно настолько, чтоб нельзя было придраться.

— До войны кем служил?'

— В артели был, ваше благородие.

— Я не про то. В старой службе ты в ефрейторах ходил — в списке значится. Отделение водил?

— Случалось, — помедлив, ответил он.

Тут Михеев перестал писать и поднял голову.

— Людей сколько?

— Когда как. На учениях и десяток давали.

— А здесь молчал.

— Не спрашивали, — Лагунов дёрнул плечом.

Ответ был наглый, но правдивый. Я поглядел на него подольше. Другого свободного человека, уже водившего отделение, у меня не было. Лагунов подходил хуже, чем хотелось. Такие люди неприятны не оттого, что вовсе негодны, а оттого, что годное в себе отпускают только за плату и тогда, когда им самим выгодно.

— Стань с краю. Покуда только на ученье и при Михееве. Дальше поглядим.

Он покосился на меня, не понял, радоваться или остеречься, и встал.

* * *

Когда людей распустили, мы с Михеевым остались у риги. Ветер переворачивал страницы его книжки, и он прижимал их большим пальцем.

— И что из этого выйдет, вашбродие? — спросил он. — Кузнеца Зотов уж прибрал, писца можно к ротной канцелярии, сапожника к обозу. Это понятно. А остальных куда?

— Не к канцелярии. Писец мне нужен в строю.

Мы пошли вдоль риги, подальше от людей, пока я объяснял порядок, который хотел собрать.

— Журавлёва держим связным, — начал я. — При нём одного быстрого из старых. Журавлёв пойдёт с письменным приказом и на ближний ход, второй — туда, где нужны ноги, а не почерк.

Михеев ничего не ответил, только загнул палец.

— Четверых крепких назначим на раненых и патроны, чтоб всякий раз не выдёргивать людей из цепи. Савельева приставим к Зотову: железо, ленты, вода, но к замку без него не лезть. Железнодорожника оставим при двуколках и понемногу станем учить расчётному делу. Плотника из второго взвода возьмёшь себе на починку. Ещё троих из старых, способных принять отделение, если выбьет унтера.

Загибать пальцы Михеев перестал раньше, чем я закончил. Теперь он считал про себя и с каждым новым назначением хмурился всё сильнее.

— Выходит двенадцать человек, — сказал он наконец. — Почитай отделение. И все при мне, в стороне.

— Не в стороне. За первой цепью.

Он стал спрашивать, как провести этих людей по бумаге и что отвечать взводным, когда те потребуют своих. Я отвечал, что по бумаге их проводить никак не нужно: как числились по отделениям, так и останутся, нового подразделения нет, а своих взводные получат, когда понадобится, только не все сразу. Михеев остановился.

— Людей у нас и так не густо, ваше благородие. В ином отделении семь штыков осталось, а мы ещё станем вытаскивать. В цепи дыра будет.

— В цепи дыра будет после первого же раненого, — сказал я. — Вот тогда и вытаскивать станет некого.

— Оно так, — упрямо ответил он. — Только начальство глядит не на то, что после будет. Начальство перед делом штыки спросит.

— Пускай спрашивают штыки, — сказал я. — Ты мне другое скажи. Ранят штатного связного. Кого пошлёшь?

— Второго.

— А второго в этот час взводный уже послал за патронами. Кого дальше?

— Стрелка.

— У второго максима выбило номер.

— Из расчёта заменят.

— А расчёт уже взял стрелка из того же отделения. Раненого понесут ещё двое, один из ефрейторов примет чужой десяток, и всё будет сделано. Только всякое дело выест человека из соседнего. К третьей потере мы залатаем три дыры и откроем четвёртую.

— Да что вы меня, ваше благородие, как мальчонку, спрашиваете? — начал сердиться Михеев. — Найдём людей.

— Найдём. Из цепи. И всякий раз будем рвать роту в новом месте, чтоб залатать старое.

Михеев смотрел в землю. Под сапогом у него хрустнула тонкая корка ночного льда, под ней выступила вода.

— Если всех поставить в цепь с первой минуты, — сказал я, — после первой потери заменить будет уже некого. Эти двенадцать не от боя прячутся. Они держат его там, где бой порвётся.

— А верховодить ими кто будет? — пожевав губами, спросил он.

— Ты.

Михеев поднял на меня глаза.

— Я при ротном обозе, при патронах, при списках. Мне ещё двенадцать человек повесьте — я тогда разорвусь надвое.

— Не разорвёшься. На то и старших подберём. Но сходиться будут к тебе, и вводить их станешь ты. Я в бою не увижу всего. Ты увидишь, где выбыло, куда поднести, кого заменить.

Он долго молчал. Ветер листал его книжку, будто тоже искал там это новое, несуществующее отделение и не находил.

— Рабочие, значит, — сказал он наконец. — При роте.

— Рабочие.

— И числятся по своим.

— По своим. А заартачится который из взводных — пошлёшь ко мне.

Он вздохнул так, словно я уже прислал к нему всех взводных разом.

— Добро. Только сначала поглядим, чего они умеют. А то на словах всякий кузнец, покуда молот не дали.

— Завтра и поглядим.

* * *

Поглядели мы наутро, и вышло хуже, чем я ожидал.

Местом я выбрал пустырь за ригами, перерезанный двумя канавами и узким проходом между плетнём и навесом. Для ученья место было дурное: тесное, неровное, с кучей навоза посередине. Для боя, стало быть, подходящее. Война вообще охотно случается там, где человеку неудобно.

Своих двенадцать Михеев собрал отдельно: Журавлёва, бегуна, Савельева, четырёх крепких из пополнения, железнодорожника, плотника из второго взвода и троих старых, среди которых был Лагунов. Зотов вывел оба расчёта и поставил рядом, чтобы новые могли поглядывать на старых. Прошка стоял