Гостевой дом сударыни Бережной - Вивьен Ламур

— Человеку плохо! Воды! Дайте воды!

Голос был испуганным, женским. Толпа у мясных рядов заколыхалась, и я увидела, как люди расступаются, образуя круг. Сердце ёкнуло. Я протиснулась вперёд, не думая, что делаю. Свёрток с платьем прижала к груди, локтями раздвигая людей.

На земле, прямо у прилавка с мясом, лежал Воронин. Я узнала его сразу, хотя лицо его было бледным, как мел, а глаза закатились. Он хватал ртом воздух, руки судорожно сжимали грудь, и по тому, как он прерывисто, с хрипом дышал, я поняла всё. Инфаркт. Или, по крайней мере, тяжёлый приступ стенокардии, который вот-вот перерастёт в инфаркт.

— Не трогайте его! — крикнула я, перекрывая гул голосов. — Не поднимайте!

Толпа замерла. Кто-то уже потянулся к Воронину, чтобы подхватить его под мышки, но я оттолкнула чужую руку, резко и властно.

— Ему нельзя двигаться! — повторила я. — Слышите? Если его поднять, он умрёт!

Глаза толпы уставились на меня. Я видела недоверие, но и страх. Они не знали, что делать. Я знала.

— Я в имении служила, — быстро добавила я, не давая им опомниться. — Там барину на охоте стало плохо, его подняли, довезли до дома, но он умер по дороге. Доктор потом сказал: если бы не трогали, выжил бы. Нельзя его двигать!

Это подействовало. Люди отступили, оставляя нам пространство. Я опустилась на колени рядом с Ворониным, чувствуя, как пыльная земля нагревает ткань платья.

— Семён Кузьмич, ты слышишь меня? — голос мой был твёрдым. Врачебная хватка дала себя знать. — Не двигайся. Я помогу тебе.

Он хрипел, но глаза чуть сфокусировались на мне. Узнал. В его взгляде мелькнуло удивление, потом страх. Он попытался что-то сказать, но я перебила:

— Не говори. Дыши. Врач уже едет.

Я быстро, но осторожно приподняла его голову и плечи, подложив под них свой свёрток с новым платьем, чтобы создать полусидячее положение. Так ему будет легче дышать. Теперь голова оказалась выше ног, и я видела, как его дыхание чуть выровнялось.

— Ему нужно дышать, — сказала я, обращаясь к толпе. — Расступитесь, дайте воздуху!

Люди послушно отодвинулись, образуя широкий круг. Я принялась расстёгивать пуговицы его сюртука, ослабила тугой галстук, чтобы ничто не сдавливало шею и грудь. Хорошо, доступ воздуха обеспечен.

— Воды! — крикнула я, и кто-то из толпы протянул кружку прямо к губам Воронина. — Нет! Не давайте ему пить! — я перехватила чужую руку, не давая напоить его. — Поперхнётся, ему нельзя. Просто дайте мне.

Я взяла кружку, сняла с головы платок, намочила его холодной водой и приложила Воронину на лоб. Холодный компресс освежит и немного успокоит. Он вздрогнул от неожиданности, но я видела, как его глаза стали чуть яснее.

Затем я положила пальцы ему на запястье, делая вид, что просто придерживаю руку, но на самом деле считая пульс. Частый, нитевидный. Плохой признак. Дыхание оставалось тяжёлым, но он был в сознании, и это главное.

— Семён Кузьмич, — сказала я спокойно, наклоняясь к нему, — вы меня слышите? Всё хорошо. Вы дышите ровно. Врач уже едет. Просто лежите и не двигайтесь.

Он попытался что-то сказать, но я мягко покачала головой:

— Не разговаривайте. Просто дышите. Мы поможем вам.

Мой голос звучал ровно, уверенно, хотя внутри всё дрожало. Я знала, что паника — худший враг при таком состоянии. Адреналин только усилит нагрузку на сердце. Ему нужно было спокойствие, и я старалась передать ему это спокойствие.

Прошло, наверное, минут десять, хотя мне показалось, что вечность. Воронин дышал всё так же тяжело, но уже не хрипел. Пульс оставался слабым, но ритмичным. Я держала руку на его лбу, чувствуя, как холодный пот понемногу высыхает.

Наконец толпа расступилась, и я увидела Ветрова. Он бежал, сжимая в руке саквояж, и лицо его было сосредоточенным.

— Вера! — он опустился рядом со мной, глядя на Воронина. — Что случилось?

— Сердце, — сказала я, — кажется, сердечный приступ. Я сделала всё, что могла: не дала поднять, расстегнула ворот, положила холодный компресс. Он в сознании, пульс слабый, дыхание тяжёлое.

Ветров быстро проверил пульс Воронина, заглянул ему в глаза, послушал дыхание, приложив ухо к груди. Потом кивнул и посмотрел на меня с таким уважением, что у меня сердце пропустило удар.

— Всё правильно. Если бы его подняли, он бы не выжил.

Он открыл саквояж, достал пузырёк с каплями и накапал Воронину под язык. Тот вздохнул, и дыхание стало чуть глубже.

— Сейчас мы отвезём его домой, — сказал Ветров, — и я дам ему лекарства. Но вам, Семён Кузьмич, нужно будет изменить образ жизни. Покой, диета, травяные сборы. Иначе в следующий раз может быть поздно.

Воронин смотрел на нас, переводил взгляд с меня на Ветрова. Он хотел что-то сказать, но Ветров перебил:

— Не сейчас. Всё потом. Сначала вы должны поправиться.

Подъехала тележка, кто-то пригнал извозчика. Ветров распорядился, чтобы Воронина перенесли осторожно, не поднимая, а аккуратно перекатив на доску. Я помогла уложить его, подложив под голову свой свёрток с платьем.

Ветров сел рядом с ним, я осталась, глядя, как тележка отъезжает. Толпа начала расходиться, но я всё ещё стояла на пыльной мостовой, чувствуя, как дрожат руки. Ветер подул с моря, и я вдруг поняла: я только что спасла жизнь человеку, который хотел отнять у меня дом. И улыбнулась.

Глава 30

Письмо

В доме пахло хлебом и мятой. Агаша хлопотала на кухне, и оттуда доносился привычный, уютный звон посуды: звук, который в обычные дни успокаивал, но сегодня казался чужим, словно доносился из-за толстого стекла.

Я вошла в прихожую, прикрыла за собой дверь и остановилась. Сердце билось ровно, но где-то в груди остался тот липкий холод, который никак не хотел отпускать. Надо переодеться, умыться, выпить чаю. Но ноги не слушались. Присела на лавку у входа, положила руки на колени и уставилась в одну точку.

На рынке я действовала на автомате. Сейчас, когда адреналин схлынул, осталась только тягучая пустота. Сколько раз за мою врачебную карьеру случались такие моменты? Сотни. Тысячи. Пациенты с инфарктами, инсультами, с остановкой сердца. Я знала протоколы наизусть, помнила каждое движение, каждое слово, которое нужно сказать, чтобы успокоить, чтобы не дать панике взять верх.

Но сегодня всё было иначе.

Я смотрела на Воронина, того самого, кто пытался отнять у меня дом. И видела не врага, а человека. Бледного, с синими губами и закатившимися глазами. Человека, который мог умереть прямо у меня на глазах. И я, врач, не могла позволить этому случиться. Потому что даже врагу нельзя желать