Гостевой дом сударыни Бережной - Вивьен Ламур

он чуть улыбнулся, и в этой улыбке я увидела его план. — Я могу пригласить своего коллегу, доктора Зайцева, чтобы он официально осмотрел ваш дом и дал заключение: всё чисто, безопасно, претензий нет. То же самое можно сделать с пожарной службой. У меня есть пациент среди пожарных инспекторов. Если Воронин снова попытается нажать через административный ресурс, мы предъявим документы, которые его перекроют.

Я смотрела на него, и внутри разливалось тепло. Не просто благодарность. Что-то большее, что я пока боялась назвать.

— Алексей Павлович, вы серьёзно готовы ввязаться в эту борьбу ради меня?

Он шагнул ещё ближе, и я почувствовала исходящий от него запах мыла. Он взял мою руку, осторожно, словно спрашивая разрешения.

— Вера Ивановна, — голос его был тих, но твёрд, — я уже ввязался. Той ночью, когда вы вышли из шкафа. И не жалею об этом ни секунды. Вы не одна. Вы никогда не будете одна. Запомните это.

Я молчала, глядя ему в глаза. Где-то внутри, в глубине сознания робко, смущённо, но счастливо зашевелилась Ивановна. Она чувствовала это так же остро, как я. Может быть, даже острее.

— Я запомню, — сказала я тихо. — Но что нам делать прямо сейчас? Пока у нас нет официальных документов.

— Мы подготовимся, — он отпустил мою руку, но взгляд остался тёплым. — Завтра же я свяжусь с Зайцевым. Через неделю у вас будет акт о санитарной проверке. Я также поговорю с полицмейстером. Не прямо, а как бы между делом, упомяну, что в нашем районе шалят хулиганы. Он усилит патрули. Этого будет достаточно, чтобы Воронин понял: вы не беззащитны.

— А если он придумает что-то ещё?

— Тогда мы будем действовать по обстоятельствам, — он слегка пожал плечами. — Но я верю, что рано или поздно он отступится. Такие, как он, не любят связываться с теми, кто даёт сдачи.

Я кивнула. На душе стало легче. Впервые за несколько дней страх отступил, и я почувствовала, что могу дышать полной грудью.

Мы пошли обратно к дому, уже в сумерках. Луна только начинала подниматься над морем, и серебристая дорожка тянулась от горизонта к берегу. Ветров замедлил шаг, глядя на эту красоту.

— Знаете, Вера Ивановна, — сказал он вдруг, — я часто думаю о том, как мы встретились. Тогда, когда вы ухаживали за дядей. Вы казались мне такой… хрупкой. А теперь я вижу, как вы сильны. И я восхищаюсь вами.

Я опустила глаза, чувствуя, как щёки начинают гореть.

— Вы преувеличиваете, Алексей Павлович.

— Ничуть, — он мягко коснулся моего локтя, и я почувствовала этот жест даже сквозь плотную ткань платья. — Я жду не дождусь сентября. Когда мы сможем объявить о нашей помолвке.

Я подняла на него взгляд. В полумраке его лицо казалось высеченным из камня: спокойное, благородное, но глаза горели тем светом, который не обманешь.

— Я тоже жду, — сказала я тихо.

Мы стояли у калитки, глядя друг на друга. Море шумело за спиной, и где-то вдали кричала ночная птица. Ветров сделал шаг ко мне, но остановился, словно вспомнив о приличиях.

— До завтра, Вера Ивановна.

— До завтра, Алексей Павлович.

Он перешагнул через штакетник и исчез в темноте своего участка. Я ещё долго стояла у калитки, глядя ему вслед.

Внутри, в глубине сознания, Ивановна улыбалась. Я чувствовала её тихую, спокойную радость. Она тоже ждала сентября. Она тоже верила, что всё будет хорошо.

— Ну что ж, — сказала я себе, поворачиваясь к дому, — готовимся к обороне. Теперь у нас есть план. И есть союзник.

Я заперла калитку и вошла в дом, где уже горела лампа на столе, где Агаша оставила мне ужин. Всё шло своим чередом.

Глава 28

Разговор с собой

Луна уже поднялась высоко, и её серебряный свет заливал море, превращая его в бесконечное мерцающее полотно. Я сидела на подоконнике в спальне, прижавшись щекой к прохладному стеклу, и смотрела на эту красоту, но видела другое.

Я видела будущее.

То, которое надвигалось на этот мир. На этот дом. На Ивановну. На Ветрова. На всех, кто сейчас мирно спал в своих кроватях, не подозревая, что через какие-то десять лет их жизнь перевернётся с ног на голову.

В комнате было тихо. За дверью, в коридоре, давно стихли шаги Агаши. Гости спали. Только море дышало ровно и бесконечно, как всегда. Но я не могла уснуть. Мысли липкими волнами накатывали одна за другой, и я чувствовала, как внутри меня просыпается Ивановна. Она чувствовала мою тревогу, мою боль, и она ждала объяснений.

Я закрыла глаза и медленно выдохнула.

— Ивановна, ты слышишь меня? Я знаю, что ты там. Ты всегда там, даже когда я не чувствую тебя. Послушай меня. Это важно.

Я открыла глаза и снова посмотрела на море. Серебряная дорожка дрожала на волнах, уходя в бесконечность. Где-то там, за горизонтом, лежал мир, который я знала. И я должна была рассказать о нём Ивановне.

— Я не говорила тебе этого раньше, потому что ты была слаба. Ты болела, почти умерла, и тебе нужны были силы. Но сейчас ты крепче. И я должна тебе сказать правду. Только ты не пугайся. Слышишь?

Чувствовала, как она зашевелилась внутри, и вместе с этим движением пришёл холодный, липкий страх. Она боялась. Знала, что сейчас услышит что-то страшное, и пыталась спрятаться от этого предчувствия.

— Ты видишь это море. Видишь закаты и рассветы, чаек, облака. Ты думаешь, что этот мир вечен. Но это не так, Ивановна. Мир умрёт. Не сегодня, не завтра, но через десять-пятнадцать лет. Революция. Сначала одна, потом другая. Гражданская война. Голод. Разруха. Всё, что ты знаешь, исчезнет. Императора убьют вместе со всей его семьёй. Дворян уничтожат. Церкви разорят. Частную собственность национализируют.

Ты думаешь, я вру. Что этого не может быть. Что я нарочно пугаю тебя, чтобы ты делала то, что я говорю. Но помнишь нашу встречу? Ты лежала в этой кровати, больная, почти мёртвая, а я проснулась в твоём теле. Ты знала тогда, что это правда. Ты чувствовала, что я пришла из другого времени. Почему же сейчас ты не хочешь верить? Потому что это слишком страшно? Я знаю, Ивановна, знаю. Но ты должна поверить. Потому что от этого зависит твоя жизнь. Наша жизнь. И жизнь Алексея Павловича.

При упоминании его имени я почувствовала, как внутри меня пробежала тёплая волна: её чувства к нему. Они были сильными, чистыми. Ради него она готова поверить во что угодно. Она ждала, что я скажу дальше. Слушала,