Гостевой дом сударыни Бережной - Вивьен Ламур

— За что его забрали? — спросила я, хотя уже догадывалась.

— Кто ж знает, барышня. Смутное время.

Я забрала фотографию, спрятала обратно в карман, как самую ценную улику.

— Спасибо, Агаша. Теперь идите спать. И никому ни слова, как дядя велел. Это важно.

Она кивнула, перекрестилась ещё раз и ушла, бормоча молитву.

Я осталась одна на кухне. Потушила лампу. Фитиль зашипел, дымок потянулся к потолку. Постояла у окна, глядя в тёмное море. Луна уже скрылась за тучами, и вода казалась чёрной, бездонной.

Значит, надо быть ещё осторожнее. Колодец теперь — наша главная тайна. И эта фотография — улика. Уберу её туда же, к сокровищам. Никто не должен знать, кем был дядя на самом деле.

А Ветров… Он оказался надёжным. Спасибо ему за откровенность. Теперь мы связаны не только соседством и его ухаживаниями, но и общей тайной. Может быть, так и нужно. Семья, которую я хочу создать, держится на доверии.

Поднялась в спальню, разделась, легла. Сон пришёл не сразу. Мысли всё крутились, возвращая меня к колодцу, к сундучку, к лицу господина Пряшникова на старой фотографии. Но под мерный шум прибоя, под дыхание моря, которое никогда не менялось, я всё же уснула.

И снилось мне, что я стою на дне того колодца, а сверху падает свет: яркий, белый, не похожий на лунный. И чей-то голос зовет меня по имени.

Глава 25

Не утонуть

Чета Медведевых уезжала на рассвете, когда небо над морем только начинало розоветь, а первые солнечные лучи золотили гребни волн. Я вышла провожать их к калитке, и утренний ветер, ещё прохладный и солёный, трепал подол моего платья.

Елена Петровна была неузнаваема: вместо бледной, кутающейся в шаль женщины в первые дни приезда, передо мной стояла та, что успела впитать в себя и море, и солнце, и тишину этого дома. Она сжимала мою руку и тепло, искренне благодарила:

— Вера Ивановна, голубушка, мы и не надеялись, что так поправимся. Вы нас просто выходили, сами того не зная. И ведь вы не врач, а как чувствуете, что кому нужно. Это удивительно. Спасибо вам.

— Вам спасибо, что выбрали наш дом, — ответила я. — Приезжайте ещё. Мы всегда вам рады.

Николай Андреевич, опираясь на трость скорее для виду, добавил с той особенной мужской сдержанностью, когда слова даются тяжело, но идут от сердца:

— Я теперь всем своим знакомым буду рассказывать. Пусть знают: есть в Евпатории дом, где не только покой, но и здоровье обретаешь.

Я кивнула, улыбнулась, но промолчала. Что я могла ответить? Сказать, что это не я, что это мои знания из другого времени, которые здесь, в этом мире, стали случайным даром? Нет, конечно. Я просто приняла их благодарность и отпустила.

Они уехали, оставив после себя ощущение правильно прожитого времени: такое тёплое, спокойное, как те самые вечера, когда мы пили чай на веранде и слушали море.

Вернулась в дом. Утренний свет заливал комнаты и коридоры, и я слышала, как Агаша уже гремела посудой на кухне. Маша развешивала бельё во дворе: свежие простыни, хлопковые, пахнущие ветром и солнцем. Дом жил. Он дышал, шуршал, звенел голосами, и я с удивлением ловила себя на мысли, что это уже не просто старый дом дяди Петра. Это мой дом. Или почти мой.

Молва о гостевом доме разнеслась по городу быстрее, чем я ожидала. На рынке, куда я иногда забегала сама, когда Агаша была занята, меня уже узнавали. Торговки кланялись, купчихи с любопытством оглядывали. Я слышала обрывки фраз то там, то здесь: «Та самая, из гостевого дома», «говорят, у неё каждая комната дышит здоровьем», «и кормят не абы как, а с умом». Добрая молва шла впереди меня, и я принимала её с благодарностью, понимая, что это лучшая реклама, которую нельзя купить ни за какие деньги. Но вместе с ней в воздухе витал и другой ветер. Я чувствовала его кожей, почти осязаемо. Зависть. Недоброжелательство. Чьё-то пристальное, изучающее внимание.

Вечером того же дня у калитки остановилась новая гостья. Я вышла встретить её. Молодая женщина, чуть за тридцать, одетая в тёмное, с дорожным саквояжем в руке. Она представилась тихо, почти неслышно: «Анна Сергеевна». Вдова. Я сразу поняла это по тому, как она держалась: тихо, с опущенными плечами, будто привыкла быть незаметной.

Помогла ей с вещами, проводила в самую светлую комнату, с окном на море. Когда она немного устроилась, я пригласила её на веранду. Мы сели за столик, я разлила травяной чай: ромашковый, с мятой и каплей мёда. Такой, от которого по телу разливается тепло, даже когда внутри всё сжато.

Она взяла кружку обеими руками, словно искала в ней защиту, и на мгновение прикрыла глаза. Я смотрела на неё и невольно включился тот самый привычный врачебный взгляд, от которого я уже отвыкала здесь, в этом времени, но который всё равно просыпался при виде чужой усталости.

Бледная кожа, синева под глазами, сухие губы — всё это говорило о бессоннице и внутреннем напряжении. Но я знала: это не просто бессонница. Это последствие потери.

В моей прошлой жизни я не раз видела таких пациентов. Приходили с жалобами на давление, на сердце, на головные боли, а первопричина была в другом: в пустоте, которая образовалась внутри после ухода близкого человека. Лекарства помогали только на время. Настоящее исцеление начиналось, когда человек находил, чем заполнить эту пустоту.

— Анна Сергеевна, — начала я негромко, — пустырник на ночь очень хорошо успокаивает. Если хотите, я заварю вам перед сном. И ещё, когда не спится, попробуйте выйти на террасу и послушать море. Оно лучше любых лекарств помогает.

Она подняла на меня глубокие, усталые глаза. И в них я увидела благодарность, почти испуганную, будто она боялась, что кто-то заметит, как ей плохо.

— Спасибо, Вера Ивановна, — сказала она едва слышно.

Я смотрела на её руки. Они всё время двигались: теребили край платка, крутили кисточку на шали, будто искали опору, которой не было. И в этот момент внутри меня словно кто-то мягко, но уверенно подсказал: «Она не просто не спит. Она не знает, куда себя деть. Днём ей нечем заняться, вот и мысли бегут по кругу». Это был голос Ивановны. Не мой. Я узнала его: тихий, спокойный, без суеты. Она видела не болезнь. Она тоже видела пустоту. И знала, чем её заполнить.

— Анна Сергеевна, — сказала я, и слова пришли сами