Гостевой дом сударыни Бережной - Вивьен Ламур

Я ходила между ними, разливала чай, подкладывала угощение и чувствовала, как дом наполняется теплом и голосами. Лампы уже зажглись, за окном темнело море, и только ветер доносил солёный запах прибоя.

На минуту я вышла в коридор, прислонилась спиной к стене и закрыла глаза.

Всё шло. Дом жил. Люди, которые здесь остановились, уже не были просто гостями: они становились частью этой жизни. А я была просто хозяйкой, которая вовремя подсказывала, напоминала, советовала. И никто не знал, откуда у меня эти знания.

Главное, что они работали.

Но где-то глубоко, на самом дне сознания, тихо висел вопрос: как долго я здесь пробуду…

Глава 21

Июньские новости

Вечер опускался на город медленно, с запахом нагретой за день пыли, морской соли и увядающих цветов. Море за окном веранды успокоилось, лишь изредка вздыхало, облизывая галечную отмель. Свет лампы выхватывал из темноты лица, самоварную трубу, край скатерти с вышитыми васильками.

Ужин в тот вечер вышел многолюдным. За столом собрались все наши постояльцы: чета Медведевых, Софья Михайловна с Настей, Степан Кузьмич, учитель Николай Петрович. Даже Агаша, закончив с делами, присела на лавку у перил отдохнуть, но глаз не спускала: вовремя подлить чаю, пододвинуть хлеб.

Ветров сидел на своём обычном месте, рядом со мной. Перед ужином он отлучился к себе умыться, переодеться, и теперь выглядел свежим и отдохнувшим. Домашний сюртук сидел на нём ладно, волосы зачёсаны назад. Я поймала себя на том, что слишком долго рассматриваю его профиль и поспешила отвести взгляд.

На столе дымилась картошка в мундирах, желтела маслянистая горка малосольных огурцов, розовели первые абрикосы: мелкие, душистые, только с базара. Пахло укропом, ржаным хлебом, и всё это перемешивалось с тягучим запахом моря, который никогда не выветривался из этих стен.

— В Одессе дела неспокойные, — негромко сказал Алексей Павлович, кивнув на газету, которую принёс с собой и положил на край стола.

Я уже знала эту газету. «Крымский вестник». Когда он развернул лист, я увидела крупный заголовок: «Восстание на броненосце „Потёмкин“».

У меня ёкнуло сердце. Вот оно. То самое.

— Прочтите, пожалуйста, вслух, Алексей Павлович, — попросила Елена Петровна, откладывая вилку. — Новости узнать охота.

Он чуть нахмурился, пробежал глазами первые строки, потом начал читать ровно, без пафоса:

— Матросы отказались принимать пищу, приготовленную из протухшего мяса… Командир приказал стрелять… Восставшие захватили оружейную палубу… Убито несколько офицеров…

За столом стало тихо. Даже Настя перестала вертеться, уставилась на доктора широкими, по-детски испуганными глазами. Софья Михайловна прижала дочь к себе, будто та могла что-то понять в этих страшных взрослых словах.

— Бунт, — выдохнул Степан Кузьмич. Лицо его пошло красными пятнами, пальцы сжались в кулак. — Бунт, и точка! Матросы присягу нарушили, офицеров порешили. Их надобно в каторгу, а не в газетах жалеть!

— А вы бы сами стали есть тухлятину? — спросил Николай Петрович тихо, но твёрдо, откладывая ложку. — Месяцами издевательства терпеть? Я не защищаю убийство, но людей довели до отчаяния.

— Молодой человек, — осадил его Медведев, — порядок есть порядок. Армия без дисциплины — сброд.

— Государь император разберётся, — примирительно вставила Елена Петровна, теребя край платка. — Не нам судить.

В углу веранды Агаша перекрестилась мелко, часто, шевеля губами. Я услышала едва различимое:

— Смута пошла, смута… Не к добру это, барышня.

Я молчала. Не могла говорить, потому что внутри всё сжалось в тугой, до боли, ком.

«Потёмкин». 1905 год. Я знала эту дату наизусть ещё со школы. Знала, что через несколько дней броненосец уйдёт в Румынию, матросы сдадутся румынским властям. А потом будет первая русская революция, погромы, стачки, манифест. А за ней Первая мировая, потом ещё одна, потом гражданская, разруха, голод… И я ничего, ничего не могу изменить.

Я не имею права.

Ветров, должно быть, заметил, как побелели мои пальцы, сжимающие край скатерти. Он поймал мой взгляд и склонил голову, обеспокоенно:

— Вера Ивановна, вы побледнели.

— Духота, — выдохнула я, заставляя себя улыбнуться. — Алексей Павлович, может, не будем о политике за столом? Мы здесь для здоровья, а не для споров. Давайте лучше чаю с мятой.

Он понял. Кивнул, аккуратно свернул газету и убрал её на край стола. Разговор перетёк на другое: кто сегодня купался, кому полегчало от грязей, какая завтра погода. Но осадок остался. Я чувствовала его кожей: напряжение, страх, невысказанные слова, которые повисли в воздухе, как те ночные чайки над морем.

После ужина гости разошлись по комнатам. Агаша, вздыхая, убрала посуду, пожелала спокойной ночи и ушла к себе. Ветров задержался на крыльце.

Луна уже поднялась над морем, узкая дорожка серебра тянулась от горизонта до самого берега. Ветер стих, и слышно было, как где-то внизу лениво плещется вода.

— Вера Ивановна, — сказал он тихо, — вы сегодня не в себе. Эти вести… я понимаю. Но не принимайте близко к сердцу. Газеты всегда сгущают краски.

— Я знаю, — ответила я, глядя на его тень, падающую на ступени. — Спасибо, Алексей Павлович.

Он помолчал. Посмотрел на меня долгим, тёплым взглядом, от которого внутри всё замирало. И, не добавив больше ни слова, повернулся к калитке. Штакетник щёлкнул, шаги затихли на соседней стороне.

Я заперла дверь на засов, поднялась к себе.

Свеча на трюмо догорела почти до конца. Огонёк метался, отбрасывая пляшущие тени на выбеленный потолок. Я села на кровать, обхватив колени руками, и уставилась в темноту за окном.

Море там дышало ровно, бесконечно.

«Соглашайся, — сказала я себе. — Когда кончится траур, скажи „Да“. Не потому, что он врач и защитит от Воронина. Не потому, что одиноко. А потому, что если ты хочешь помочь своей семье пережить всё, что грядёт и сохранить дом, сначала надо эту семью создать».

Я знала, что будет через десять лет. Через пятнадцать. И через сто. Знала, что дом уцелеет, но не знала, какой ценой. Теперь у меня была возможность не просто наблюдать, а вмешаться. Не в историю, а в судьбу своих кровных.

Вера Ивановна Бережная. Жена доктора Ветрова. Хозяйка гостевого дома. Мать…

Мысль оборвалась, потому что представлять будущего ребёнка в этом мире, где скоро грянет война, было страшно и сладко одновременно. Какое это будет время: вынашивать, рожать, растить, зная, что грядёт?

Перевела взгляд на трюмо. Из полутьмы смотрело лицо, которое уже стало моим. Не чужим, не заёмным. Своим. Губы дрогнули в улыбке:

— Что ж, Ивановна, похоже, мы решили. Теперь надо, чтобы и он не передумал.

Свеча моргнула в последний раз и погасла. Синий дымок потянулся к потолку,