Гостевой дом сударыни Бережной - Вивьен Ламур

Я тихо вошёл. В прихожей горел свет. Из гостиной слышались грубые, пьяные голоса. Кто-то ругался матерно, другой лениво смеялся. Я сжал ружьё, проверил, взведены ли курки, и шагнул в проём.

— А ну стоять! — крикнул я, направив ствол в потолок. — Ни с места. Полиция уже едет. Руки вверх, иначе стреляю.

Трое мужиков обернулись. Увидели ружьё, побледнели. Один, покрупнее, попытался выхватить нож из-за пояса, но другой, поумнее, схватил его за руку:

— Брось, дурак! Видишь, псих, пристрелит.

— Вон отсюда, — сказал я, не опуская ружья. — Через дверь, и чтоб я вас больше здесь не видел. Если вернётесь, буду стрелять без предупреждения. А полиция уже знает ваши приметы.

Я не врал про полицию, но и не вызывал её. Не до того было. Да и какой смысл? С ними возиться, писать заявление, потом суды, а Вера одна, в слезах, перепуганная. Ей нужна была защита, а не бумажная волокита.

Хулиганы не стали спорить. Первый выскочил в дверь, за ним остальные. Я вышел на крыльцо и крикнул им вслед:

— Бегите, бегите! Но если ещё раз увижу, пристрелю!

Они скрылись в темноте. Топот стих.

Я обошёл комнаты. В столовой разгром: стулья опрокинуты, на полу осколки вазы, ящики комода выдвинуты, содержимое высыпано. Похоже, искали что-то конкретное. Мысль о том, что их кто-то подослал, мелькнула, но я отложил её на потом. Сейчас не до того.

Я запер окно в столовой. Вернулся к себе.

Вера стояла на крыльце, прижавшись спиной к стене. В темноте я видел только силуэт, но чувствовал, как она дрожит.

— Они ушли, — сказал я, опуская ружьё. — Испугались ружья и убежали. Больше не придут сегодня. Надеюсь, никогда. Пойдёмте, я провожу вас домой. Только… там разгром.

— А полиция? — спросила она.

— Не надо полиции, — ответил я. — Только лишние разговоры, пересуды. А вам это ни к чему. Я сам послежу, чтобы никто не лез.

Я не сказал ей, что заподозрил заказной налёт. Не хотел пугать.

Мы вместе вернулись в её дом. Я помог убрать стулья, собрать осколки, задвинуть засов. Проводил её до спальни.

— Ложитесь спать, — сказал я. — Я останусь в гостиной.

— Вы… вы будете здесь?

— Буду. До утра. Спите спокойно.

Она кивнула, скрылась за дверью. Через несколько минут я услышал, как скрипнула кровать и наступила тишина.

Я сел в кресло у окна, положил ружьё на колени. Не спал. В доме было тихо. Только море шумело за окном, как всегда.

Всё будет хорошо. Я сделаю так, чтобы она больше никогда не боялась.

Глава 18

Предложение

Ворочалась с боку на бок, но сон не шёл. Простыня сбилась, подушка казалась жесткой, и ни то, ни другое не помогало забыться. Мысли, тяжёлые и липкие, как паутина в подвале, облепили голову со всех сторон.

Кто они были? Те трое, что ломились в дом? Самостоятельные грабители, решившие поживиться в пустующем, как им казалось, доме? Или их кто-то подослал? Имя купца Воронина всплыло в памяти само собой. Он хотел заполучить этот участок, предлагал деньги, угрожал. Завуалированно, но вполне отчётливо. Мог ли он нанять людей, чтобы напугать меня? Показать, что слабая и одна, что не защитить ни себя, ни дом? А после этого прийти снова с предложением продажи, мол, видите, сударыня, одной вам не справиться, лучше уступите по-хорошему, пока не поздно.

Рейдерские захваты существовали и в двадцать первом веке. Всё решали деньги и связи, а закон часто оказывался бессилен. Здесь, в тысяча девятьсот пятом, порядки были не лучше. Поди докажи, что за нападением стоял именно Воронин. Он приехал, мило поболтал, уехал и всё. А то, что ночью в дом влезли трое, это дело полиции, которая вряд ли станет усердствовать ради одинокой молодой женщины без покровителей.

А может, и не он вовсе. Мало ли в городе дураков, которым захотелось поживиться? Или просто хулиганов, ищущих приключений на ночь глядя.

Ответов не было. Только вопросы, которые роились в голове, не давая покоя.

Села на кровати, откинула одеяло. Спать не хотелось совершенно. Тело ныло от напряжения, но мысли гнали вперёд, не позволяя расслабиться. Зажгла лампу, накинула халат, запахнулась поплотнее, будто это могло защитить от тех страхов, что ещё не улеглись. Выскользнула в коридор. Прислушалась.

Снизу донёсся скрип: тихий, осторожный, будто кто-то намеренно старался не шуметь. Доктор Ветров. Не спал. Сторожил.

Тихо спустилась по лестнице, ступая босиком, чтобы не скрипеть. В гостиной горела тусклая лампа, отбрасывая мягкие тени на стены. Алексей Павлович сидел в кресле у окна, но услышал меня сразу. Повернулся, поднялся, в глазах мелькнула тревога.

— Вера Ивановна, — голос его был тихим, но обеспокоенным. — Вам бы спать, а вы ходите. Покой вам нужен, сударыня.

— Не спится, Алексей Павлович, — ответила я, чувствуя, как внутри поднимается благодарность и какая-то странная теплота. — И за вас беспокоюсь. Шли бы вы к себе, устали ведь. Вам завтра работать, пациентов принимать, а вы здесь…

— Не оставлю я вас, Вера Ивановна, — сказал он твёрдо, и в голосе его прозвучало что-то такое, отчего спорить расхотелось. — Не сегодня. Да и…

Он замолчал, словно хотел добавить что-то ещё, но передумал. Посмотрел на меня долгим, внимательным взглядом, и в этом взгляде было столько тепла, что я вдруг поняла всё без слов.

Он любит тебя, Ивановна.

Да-да, именно тебя. Ту самую Веру Ивановну Бережную, которая ухаживала за умирающим дядей, не спала ночами. Ту, которая после смерти дяди сама слегла от тифа и которую он выходил. Он полюбил её ещё тогда, когда я, Вера из будущего, даже не появилась в этом теле.

А букетик лаванды на прикроватном столике — это был не просто врачебный совет. Это был знак внимания. Забота. Нежность. Не врача, а мужчины, которому небезразлична женщина.

Как же это мило, но что же делать?

Ведь нас теперь двое в одном теле. И он, сам того не зная, видит перед собой не ту Веру, которую полюбил. Та, настоящая, тихо сидит внутри, прислушивается. Она смущена, растеряна, но ей приятно. Чувствую это по лёгкому трепету где-то в глубине.

«Надо тебе, Ивановна, учиться у меня, — мысленно обратилась я к ней. — Всё, что знаю и умею, пригодится тебе потом, когда исчезну. Когда уступлю тебе место. Чтобы он не заметил разницы, не заподозрил неладное. А пока…»

— Может быть, чаю, Алексей Павлович? — сказала я вслух. — С лавандой и мятой. Такой чай снижает тревогу и улучшает