Гостевой дом сударыни Бережной - Вивьен Ламур

Я опустила свечу на пол, аккуратно прислонив к стене, чтобы не упала. Обеими руками принялась ощупывать дверь, ища задвижку, замок, хоть что-то. Пальцы скользили по шершавым доскам, нащупывали щели, но ничего не находили.

И вдруг с другой стороны я услышала звуки: приглушённые шаги, скрип, и чей-то голос. Мужской. Вопрошающий, негромкий, но отчётливый:

— Что за чертовщина? Кто там?

Я узнала этот голос. Доктор Ветров. Слёзы облегчения подступили к глазам. Я заколотила по двери кулаками:

— Алексей Павлович! Это я! Вера! Откройте, пожалуйста!

С той стороны удивлённое молчание, потом:

— Вера Ивановна? Голубушка, что вы…

— Я здесь! Помогите!

Дверь содрогнулась от ударов: кто-то бил по ней с той стороны чем-то тяжёлым. Я отступила, ожидая. Наконец доска затрещала, и дверь медленно, со скрипом отворилась.

Яркий свет лампы ударил в лицо, ослепил после долгого полумрака. Я закрыла лицо рукой, зажмурилась.

— Вера Ивановна? — Голос доктора был полон изумления. — Вера? Голубушка, что вы делаете в моём шкафу? Как вы тут оказались?

Я проморгалась, опуская руку. Алексей Павлович стоял передо мной в домашнем — накинутом поверх сорочки тёмном халате, — с лампой в одной руке и с охотничьим ружьём в другой. Он смотрел на меня, не веря своим глазам.

— Голубушка, что с вами? Вы… грязная, босая… паутина в волосах!

Я опустила взгляд на себя: халат в пыли и паутине, на руках царапины, ступни в грязи и мелких порезах. Я поспешно запахнула халат, который задрался во время лазания.

— Алексей Павлович, в моём доме… люди… они пытались ворваться, — выпалила я сбивчиво, чувствуя, как голос дрожит. — Трое. Я слышала голоса, они открыли окно, ходили по комнатам… Я спряталась в подвале, нашла этот ход и…

— Постойте, — он поднял ладонь, останавливая меня. — Ворвались? Кто?

— Не знаю. Я не видела.

Он помрачнел, лицо стало жёстким.

— Сидите здесь, — он отодвинул меня плечом, выходя из спальни. — Я сейчас вернусь. Никуда не выходите.

— Алексей Павлович, я…

— Я сказал, сидите!

Он вышел, оставив меня одну в своей спальне. Только сейчас до меня дошло: я ворвалась в спальню к мужчине посреди ночи. Босиком. Грязная.

Краска стыда залила щёки.

Но сидеть на месте я не могла. Страх за свой дом, за то, что происходит там сейчас, толкал наружу. Я выскользнула за дверь и побежала по коридору вслед за ним.

— Вера Ивановна! — он обернулся на лестнице. — Я же сказал…

— Простите, — выдохнула я, — но я не могу оставаться там, не зная…

— Упрямая, — пробормотал он, но уже не так строго. — Ладно. Идите за мной.

Мы вышли на крыльцо его дома. Ночь была тёмная, только звёзды мерцали где-то высоко. Со стороны моего дома доносились негромкие, но отчётливые голоса.

— Они ещё там, — прошептала я, вглядываясь в темноту.

— Я сам разберусь, — Ветров повернулся ко мне. — А вы останетесь здесь. Это не обсуждается.

— Но…

— Вера Ивановна, — его голос стал твёрдым, как у человека, привыкшего принимать решения в критических ситуациях. — Вы женщина, беззащитная, босая. Если они увидят вас, что будет? Я не могу рисковать вами. Оставайтесь здесь. Ждите меня. Я всё сделаю.

Он не ждал ответа. Быстро, но бесшумно сбежал с крыльца и направился к моему дому, сжимая в руке ружьё.

Я прижалась спиной к холодной стене, вцепившись пальцами в край косяка. Свеча давно погасла, и я осталась в темноте, вслушиваясь в ночные звуки.

Что он сделает? Один против троих?

Сердце колотилось неистово, в ушах шумела кровь.

Пожалуйста, пусть всё будет хорошо.

Глава 17

Ночное происшествие

(рассказанная Алексеем Павловичем Ветровым)

Я вернулся от пациента за полночь. Мальчишка лет десяти. Крупозное воспаление. Пришлось поставить банки, дать микстуру, долго уговаривать мать не паниковать. Устал, но сон не шёл. Снял сюртук, накинул домашний халат, сел в кресло в кабинете. Налил остывшего чаю в стакан: давно остыл, но пить хотелось. Взял медицинский журнал, раскрыл на середине, но буквы сливались.

Мысли сами собой улетали к дому напротив.

Вера Ивановна. Я вспоминал её ещё тогда, когда она ухаживала за умирающим дядей. Пётр Сергеевич уже не вставал, бредил, а она поила его отварами, меняла простыни, читала вслух газеты, только бы он слышал живой голос.

Упрямая, хрупкая, но сильная. Не плакала, не жаловалась. Делала всё, что могла. Я тогда подумал: редкая женщина. А после смерти дяди она сама слегла. Боялся, что не вытащу. Тиф есть тиф. Но вытащил.

После болезни она переменилась. Стала смелее, резче в суждениях. Смотрела прямо, не отводя глаз. Но в глубине тот же свет. Я не мог сказать ей об этом. Не время. Да и как? Я — сосед, врач, не родня. Но чувство росло с каждым днём.

Вдруг я услышал странный звук. Из спальни. Что-то царапалось, потом глухие удары. Я насторожился. Встал, взял лампу, пошёл посмотреть.

Звук доносился из-за задней стенки старого платяного шкафа. Я подошёл ближе, приложил ухо к деревянной панели. С той стороны кто-то возился, потом раздался приглушённый женский голос:

— Алексей Павлович! Это я! Вера! Откройте, пожалуйста!

Я остолбенел. Вера? За моим шкафом?

Не раздумывая, схватил тяжёлый подсвечник, отодвинул одежду, отошёл на шаг и ударил по задней стенке. Доска треснула. Ещё удар. Щепки полетели в стороны. Я раздвинул дыру руками, отворачивая остатки фанеры.

Из проёма, зацепившись за вешалку с сюртуком, вывалилась Вера. Грязная, босая, в одном халате, с паутиной в волосах. Я едва успел подхватить её под локоть, чтобы не упала.

— Голубушка, что с вами? Как вы… откуда?

Она села на край кровати, зажмурилась, потом заговорила сбивчиво, с дрожью в голосе, глотая слова:

— Там… в моём доме… люди. Трое. Я слышала, они открыли окно, ходили по комнатам… Я спряталась в подвале, нашла там какой-то ход, дверь… И вышла… к вам.

Я слушал и чувствовал, как внутри закипает холодный гнев. Если бы она не нашла этот ход, что бы с ней сделали? Я не додумал. Отогнал мысль.

— Сидите здесь, — сказал я твёрдо. — Никуда не выходите. Я сейчас.

Вышел из спальни. Прошёл в кабинет, достал из шкафа охотничье ружьё. Оно досталось мне от отца. Мы ездили с ним на охоту ещё до его смерти. Держал заряженным на случай грабителей: в городе не всегда спокойно. Сейчас оно пригодилось. Накинул поверх халата тёмный сюртук, чтобы не бросаться в глаза в темноте, и вышел через чёрный ход.

Улица была тёмной. Я быстро, стараясь не шуметь, прошёл