Гостевой дом сударыни Бережной - Вивьен Ламур

Он поставил стакан, откинулся на спинку стула.

— Я, сударыня, к делу перейду, без обиняков. Не люблю ходить вокруг да около.

— Слушаю, Семён Кузьмич.

Он расправил бороду, оглядел дом ещё раз, оценивающе, как замерщик.

— Дом у вас хороший. Пётр Сергеевич строил на совесть, с душой. И место лучшее: у самого моря. Только вот, слышал, вы собираетесь снова гостей принимать? Так ведь хлопотное это дело, ох хлопотное.

— Хлопотное, — согласилась я. — Но я не боюсь работы.

— Да кто ж говорит, что боитесь. Только дело не в боязни. Дом, он заботы требует. Окна вставить, крышу подлатать, печи проверить. А вы одни, без мужской руки. Не обижайтесь, барышня, но женское дело — это дети да хозяйство. А дом такой: он купеческой хватки просит.

Он сделал паузу, выжидая, но я молчала.

— Я вам цену хорошую дам, — продолжал он, чуть прищурившись. — Не обижу. Деньги сейчас, и никаких хлопот. А не согласитесь — ваше право, конечно. Только потом, глядишь, и вовсе ничего не останется.

— В каком смысле? — спросила я, не скрывая иронии.

— Жизнь, она не ждёт, — весомо сказал он. — Продадите и свободны. А так, одни заботы.

Я слушала его, и где-то внутри закипало раздражение. Но виду не подала. Окинула взглядом его плотную фигуру, красноватое лицо, тяжёлое дыхание после подъёма на веранду. Врачебная привычка отметила одышку, отёчность, багровый оттенок щёк. Всё, что говорило о больном сердце и лишнем весе.

Сбросить бы вам килограммов десять, Семён Кузьмич. И поменьше жирного, побольше движения. А то ведь и до инфаркта недалеко.

Но вслух сказала иное:

— Жизнь не ждёт, вы правы, Семён Кузьмич. Только и торопиться не стоит. Иной раз поспешишь, а сердце не выдержит. Моя бабушка говаривала: «Спокойствие — первое лекарство». Я вот после болезни стараюсь не нервничать. Да вы и сами, я вижу, человек деятельный, забот у вас много… Только врачи советуют иногда и отдыхать.

Он чуть прищурился, словно пытаясь понять, к чему я клоню, но я уже перевела разговор:

— Что до дома, продавать я не собираюсь. Буду приводить в порядок и принимать гостей. Как при дяде Петре. Так что спасибо за заботу, но помощь ваша не нужна.

Он молчал несколько секунд, разглядывая меня как человека, который его осмелился перебить.

— Дело хозяйское, — сказал он наконец. — Только не передумайте, когда ремонт встанет в копеечку. Я всегда открыт для предложений.

— Запомню, — сухо ответила я.

Он допил лимонад, поставил стакан на поднос.

— Благодарствую за угощение, сударыня. Не обессудьте, если что не так. Всяко бывает, — он поднялся, надел шляпу. — Пойду я. Дела.

— Всего доброго, Семён Кузьмич.

Он кивнул, спустился с веранды, сел в экипаж. Лакей захлопнул дверцу, кучер хлестнул лошадей. Экипаж, вздымая пыль, двинулся по улице и скоро скрылся за поворотом.

Я стояла на крыльце, глядя вслед, пока пыль не осела.

Вот, значит, какой он, Семён Кузьмич Воронин. Умеет давить, но и отступает, когда натыкается на стену. Пока. Не продам, значит, будет ждать, когда я сломаюсь. Или придумает что-то другое.

Я вернулась в дом. Убрала стаканы и кувшин с остатками лимонада и заперла дверь на засов.

Прошла в гостиную, села в кресло у окна.

Задумалась.

Глава 14

Первое дело

Воронин уехал, оставив за собой пыль и неприятный осадок. Я заперла дверь на засов, но внутри всё ещё было неспокойно. Долго сидела в гостиной у тёмного окна, глядя в сад, где луна подсвечивала кроны старых деревьев. Легла поздно, но сон не шёл. Мысли, тяжёлые и нестройные, как та ночная волна за окном, снова и снова возвращали меня к происшедшему и к собственному положению.

Странное, почти невероятное перемещение в прошлое. Письмо, написанное моей же рукой с просьбой не продавать дом. Клад, который я должна найти. Или уже нашла? Тайный ход в подвале, уходящий куда-то в неизвестность. Вопросов больше, чем ответов.

«Если ты читаешь это письмо, то я всё сделала правильно, — вдруг вспомнила я строчки. — И от тебя жду того же».

Всё сделала правильно… Она знала, что я приду? Что окажусь на её месте, в этом теле, сто лет спустя? Что смогу удержать эту линию судьбы, чтобы дом не продали, не разломали, а передали через поколения?

Вздор. Но другого объяснения у меня не было.

А потом я вспомнила Ивановну. Её тихое, почти безмолвное присутствие где-то в глубине сознания. Что бы сделала она на моём месте? Уступила бы Воронину? Продала бы дом, получила деньги и уехала обратно в свою школу или к богатым семьям, где служила гувернанткой? Наверное, да. Она была робкой, застенчивой. Не такой, как я.

«Чего молчишь, Ивановна? — мысленно спросила я. — Страшно стало бы?»

Тишина. Только лёгкое шевеление где-то внутри, словно она не знает, что ответить.

Но я-то знаю. Время — странная штука. Дом, который мы с мамой готовили к продаже в двадцать первом веке, стоял на том же месте. Бабушка доживала в нём свой век, мама не хотела им заниматься, а я приехала разбирать вещи. Значит, дом переживёт войны и революции. Он доживёт до моего времени. Не я первая, кто его спасает. Может быть, Ивановна тоже не уступила тогда, хотя я в этом сомневалась. Может, всё дело во мне.

«Что бы ты ни решила, Вера, я с тобой», — вдруг отчётливо шевельнулось внутри.

Я вздрогнула. Она сказала это? Или мне показалось? Но стало теплее.

Спасибо, Ивановна.

Уснула уже под утро, когда море стало совсем тихим, а предрассветный ветерок потянул в открытую форточку свежестью и солью.

Проснулась я с первыми лучами солнца. Не от будильника, здесь их не было, а от собственного желания успеть как можно больше. И странное дело: тело слушалось отлично, голова была ясной, и та утренняя слабость, которая ещё несколько дней назад казалась привычной, почти исчезла.

Тиф отступил. Я, врач, могла констатировать это с полной уверенностью.

Агаша пришла, когда я уже сидела на кухне за завтраком. Она удивилась, что я встала так рано, но не стала отчитывать. Только улыбнулась одобрительно.

— Делать нечего, Агаша. Надо дом поднимать, — ответила я на её немой вопрос.

Она кивнула и взялась за уборку гостевых комнат на втором этаже. Я объяснила, что сегодня пойду в суд оформлять наследство, и Агаша одобрила:

— Пора, барышня. Чем быстрее, тем лучше.

Я надела лучшее платье, приколола брошь. Взяла папку с документами — и дядиными, и своими — и вышла на улицу.

Суд находился на другой стороне города,