Код «Бинома» - Дмитрий Штиль

дело? — Заварзин захлопнул папку. — У нас тут не 37-й год. Человек работает, старается. А ты хочешь обложить его флажками, как волка. Это нервирует. А нервный архитектор может наделать ошибок.

Я выдержал его взгляд.

— Фактор личности, товарищ полковник. Волков — нарцисс. Ему тесно в ЗАТО. Он считает себя гением, запертым в клетке. Такая психика нестабильна. Сегодня он работает на нас, а завтра решит доказать миру свое величие.

— И как он это сделает? — усмехнулся Заварзин. — Голубиной почтой чертежи в Вашингтон отправит? Он заперт, Виктор. Периметр на замке. Мышь не проскочит. Все каналы связи — через коммутатор. Он здесь как в подводной лодке.

Я посмотрел на Серова, ища поддержки.

Юрий Петрович перестал мешать чай.

— Николай, прислушайся к лейтенанту, — тихо сказал он. — Помнишь дело Толмачева?

Заварзин нахмурился. Тогда тоже не было фактов, только моя «чуйка».

— Помню, — буркнул начальник отдела. — Если бы не Ланцев…

— Вот именно. У Виктора интуиция… специфическая. Звериная. Если он говорит, что от Волкова фонит угрозой — значит, фонит. Даже если дозиметр молчит.

Полковник побарабанил пальцами по столу.

— Ладно. Черт с вами, москвичи. Интуиция так интуиция.

Он повернулся ко мне.

— Будет тебе «комплекс мероприятий». Любой чих будет фиксироваться.

— Спасибо, товарищ полковник.

— Но учти, Ланцев. Если Волков заметит хвост и встанет в позу — разгребать будешь сам. Мне срыв пуска не нужен.

Я вышел из кабинета, чувствуя странную пустоту. Вроде бы я добился своего. Гайки закручены. Волков под колпаком. Но удовлетворения не было.

Было другое. Странное, вязкое спокойствие. Мои оперативные инстинкты, вечно сканирующие горизонт на предмет опасности, сейчас молчали. Неужели всё так гладко?

В голове крутилась одна мысль: чего я испугался? Тетрадки сумасшедшего математика? Нудельман нарисовал страшную картину. Взрыв, сингулярность, конец света. Он утверждал, что Волков — это детонатор.

Но вот результаты московского полиграфа. Волков формально чист. Вопросы были жесткие: «Имеете ли вы скрытые намерения?», «Планируете ли диверсию?», «Связаны ли с иностранной разведкой?». Ответы: «Нет». «Нет». «Нет».

Приборы не зафиксировали ни одного скачка давления, ни одного изменения кожно-гальванической реакции. Всплески были только на теме Запада, но оператор списал это на банальный восторг. Либо Волков — просто амбициозный пижон, любящий джинсы, либо он агент такого уровня, которого я еще не встречал. Такой, который умеет обманывать собственную вегетативную систему.

«А может, ты просто устал? — спросил я сам себя, закуривая в курилке на лестничном пролете. — Может, Нудельман заразил тебя своей паранойей? Ты видишь заговор там, где есть просто амбициозный мужик, которому скучно в тайге».

Я посмотрел на дым сигареты.

Нудельман исчез. Это факт. Но его исчезновение могло быть не связано с Волковым. Может, он просто не выдержал напряжения? Свихнулся окончательно и сбежал?

Но сейчас у меня был единственный реальный ориентир. Срок.

Пять дней. Первое Главное Управление КГБ форсировало операцию и подтвердило ускоренный канал доставки. Через пять дней спецкурьер привезет «дополнение». Тот самый прогностический модуль, который превратит американскую SCADA в полноценный мозг станции.

Пять дней тишины.

Пять дней контроля.

Спокойствие пугало меня больше, чем истерика Нудельмана. Потому что в моей прошлой практике такое «штилевое» состояние обычно наступало за секунду до того, как снайпер нажимал на спуск.

Оставалось ждать и смотреть. И надеяться, что цифры на этот раз ошиблись. Пять дней тишины — это не отпуск. Для оперативника это время, когда пружина сжимается до предела.

Пока ПГУ везло нам цифровые мозги, я занялся тем единственным, что всегда остается под контролем бойца.

Собственным телом. Уральская зима — дама с характером. Тайга вокруг ЗАТО гудела. Снег в лесу осел, стал ноздреватым, серым, пропитанным водой, но воздух… Воздух можно было пить, как березовый сок. Он пах хвоей, мокрой корой и тем особым, тревожным запахом озона, который бывает только в горах перед грозой.

Каждое утро, пока город еще спал, я выходил на пробежку.

Трасса шла вдоль «колючки» внешнего периметра. Слева — бетонные столбы и гудение тока, справа — вековые ели, смыкающие кроны над головой. Я бежал, чувствуя, как горят легкие.

Тело Виктора Ланцева, этого кабинетного интеллигента, сопротивлялось. Оно привыкло к креслу, к бумажной пыли, к гиподинамии.

Но воля Черепа ломала эту инерцию.

— Терпеть, — хрипел я, когда в боку начинало колоть. — Еще километр.

Кроссовки «Адидас» — дефицитный трофей из «Березки» — месили грязь пополам с хвоей. Пот заливал глаза. Но с каждым днем дистанция давалась легче. Организм вспоминал. Генетическая память бойца переписывала рыхлый код штабиста.

После бега — железо. Я нашел старую спортплощадку за стадионом «Труд». Ржавые турники, брусья, сваренные из толстых водопроводных труб, вкопанные в землю покрышки. Никаких модных тренажеров. Только свой вес, гравитация и чистая механика тела.

Холодный металл обжигал ладони.

— Раз… Два… Три…

Подтягивания давались тяжело. Мышцы спины ныли, но я заставлял себя тянуться подбородком к перекладине.

— Десять…

На брусьях было проще. Трицепс у Ланцева оказался на удивление живым. Я отжимался, глядя в свинцовое небо, и чувствовал, как наливаются кровью плечи.

К третьему дню ушла первоначальная, свинцовая боль в мышцах, сменившись плотным, тугим тонусом. Прогресс был налицо. Тело начало «сушиться», избавляясь от лишней воды и рыхлости. Мышечная память брала свое, подстраивая физиологию штабиста под въевшиеся боевые рефлексы. В зеркале гостиничного номера на меня уже смотрел не «ботаник», а собранный, готовый к броску оперативник. Глаза чуть ввалились, скулы заострились.

Нормальная стартовая кондиция.

Вечерами, чтобы сбросить адреналин, я ходил в местный Дворец Спорта. Секция рукопашного боя базировалась в подвале, где пахло сыростью, гуталином и мужским потом.

Контингент здесь был серьезный: офицеры внутренней охраны; спецназ, охраняющий периметр; крепкие заводские парни. Тренер, майор в отставке с перебитым носом, посмотрел на меня скептически.

— Из москвичей? — спросил он. — У нас тут не группа здоровья, товарищ лейтенант. У нас контакт полный. Зубы береги.

— Сберегу, — коротко ответил я, наматывая эластичные бинты.

В спарринг меня поставили с местным «медведем» — прапорщиком весом под сто двадцать килограммов. Он пошел на меня, как танк, рассчитывая смять массой.

В «прошлой» жизни я бы вырубил его одним ударом в кадык. Или сломал колено. Но здесь я был лейтенантом КГБ Ланцевым. Мне нельзя было показывать технику будущего. Это вызвало бы вопросы.

Поэтому я работал в стиле старого доброго самбо. Уход с линии атаки. Захват рукава. Подсечка. Прапорщик с грохотом рухнул на маты, подняв облако пыли.