Код «Бинома» - Дмитрий Штиль

Волков же писал. Писал быстро, уверенно, словно под диктовку. И периодически косился на лежащий перед ним маленький блокнот. Не на техническую документацию, которая горами громоздилась на столах, а на свой личный, карманный блокнот.

— Что он делает? — спросил я, чувствуя, как внутри ледяной волной поднимается оперативная паранойя.

— Дописывает программы сопряжения, наверное, — предположил Серов. — Он же архитектор.

— Архитектор строит по утвержденным чертежам, Юрий Петрович. А он сейчас занимается отсебятиной. Этого нет в регламенте.

Текст на экране был слишком мелким, разобрать символы было невозможно. Но динамика движений…

Он торопился. Он пользовался моментом, пока Коган спит.

— Остановить? — рука Серова легла на кнопку селектора.

Я колебался секунду. Если я сейчас ворвусь туда и спрошу: «Что ты пишешь?», он ответит: «Оптимизирую код, товарищ». И будет прав. У меня нет математика, чтобы поймать его за руку на уровне алгоритмов. А скандал собьет настрой. Группа на финишной прямой. Спугнем — он затаится или запорет работу.

Я посмотрел на профиль Волкова за стеклом. Он улыбался. Едва заметно, одними уголками губ.

— Мы прогоним систему через все возможные тесты на холостом ходу, — жестко сказал я. — Но сейчас не мешай ему. Он думает, что он самый умный. Пусть думает. Я возьму его тепленьким, если система выдаст хоть малейшую аномалию.

Ровно через 72 часа, минута в минуту, гул в машзале стих.

Коган, шатаясь от усталости, но чисто выбритый и в свежем галстуке, вышел к нам в «аквариум». За ним стояли Берг и Волков.

— Товарищи кураторы, — торжественно произнес профессор, снимая очки. — Докладываю. Программно-аппаратный комплекс «Симбиоз» готов к эксплуатации.

Он положил на стол распечатку финальных тестов. Везде стояли: «+».

— Интеграция американского ядра с нашими датчиками — сто процентов. Прогностический модуль… — Коган на секунду запнулся и бросил быстрый взгляд на Волкова. — Модуль эмулирован и встроен в систему.

— Ошибки? Сбои?

— На холостом ходу — ноль. Архитектура держит нагрузку идеально, — Коган устало потер переносицу.

Я посмотрел на Волкова. Тот смотрел на меня прямо, честно, с выражением выполненного долга.

— Отличная работа, товарищи, — сказал я. — Вы совершили подвиг. Теперь идите спать.

— А запуск? — разочарованно спросила Жанна. — Мы не увидим, как оно полетит?

— Увидите. Но позже. Сначала — приемка.

Когда они ушли, Серов достал из сейфа красную папку. На ней стоял гриф: «Особой важности».

— Доклад от Громова, — сказал он, кладя папку на стол.

Я открыл документ.

Александр Николаевич Громов, человек-призрак, писал сухо, по-военному.

«Активная зона загружена. Теплоноситель разогрет. Физика реактора в норме. Готовность к подключению внешней системы управления — полная. Жду команды на подъем стержней защиты».

«Железо» готово. «Мозги» готовы.

Оставалось получить разрешение на соединение одного с другим.

Серов пододвинул к себе аппарат ВЧ-связи. Черная трубка с гербом СССР казалась сейчас тяжелее автомата.

— Серов, соедините с Зуевым. Срочно.

Гудки.

— Зуев, — раздался в трубке далекий, искаженный мембраной голос полковника.

— Товарищ полковник, докладывает подполковник Серов. Объект «Свердловск-46».

Юрий Петрович выпрямился, словно Зуев мог его видеть.

— Операция «Симбиоз» вышла на финальную стадию.

— Результаты?

— Программный код адаптирован. Стендовые испытания успешны. Группа внедрения подтверждает готовность реактора к физическому пуску под управлением ОГАС.

— Громов?

— Тоже докладывает о готовности.

Глава 13

«День Чекиста»

Зима на Урале в тот год ударила жестко и без предупреждения. За окном кабинета директора станции выла вьюга, швыряя в стекла пригоршни сухого, колючего снега. Термометр показывал минус двадцать восемь, но ветер делал этот мороз невыносимым.

Внутри было жарко. Батареи «сталинской» чугунной отливки жарили так, что воздух казался густым. Мы сидели в кабинете Белозерова — я, Серов, Заварзин и сам хозяин кабинета.

Ждали. На столе стоял массивный телефон спецсвязи «Кавказ», молчавший уже час.

— Не проедут, — мрачно буркнул Белозеров, глядя в окно. — Дорогу замело насмерть. Техника не пройдет.

— Проедут, — спокойно ответил Серов, стряхивая пепел в массивную хрустальную пепельницу. — Фельдъегерская служба на собачьих упряжках проедет, если приказ есть.

В 14:15 в приемной послышался шум, топот тяжелых сапог и лязг оружия.

Дверь распахнулась. На пороге стоял капитан фельдъегерской службы. Его шинель стояла колом от мороза, брови и ресницы обледенели, превратив лицо в маску Деда Мороза.

За ним вошли двое автоматчиков охраны, с которых на паркет тут же начали натекать грязные лужи.

— Товарищ подполковник, — капитан, не обращая внимания на директора станции, шагнул к Серову (старшему по званию от КГБ) и козырнул негнущейся рукой. — Пакет особой важности из Москвы. Вручение лично в руки.

Он расстегнул планшет, достал пакет из плотной крафтовой бумаги, прошитый суровыми нитками и опечатанный пятью сургучными печатями.

Серов встал, проверил целостность оттисков.

— Принято.

Он расписался в реестре.

— Свободны, капитан. В столовую, греться.

Когда дверь за курьерами закрылась, в кабинете повисла тишина. Слышно было только завывание ветра и треск сургуча, который Серов ломал специальным ножом.

Он извлек документ. Это был не просто приказ. Это была «Особая папка».

Плотная, гербовая бумага цвета слоновой кости. В шапке — золотой герб СССР и гриф: «Особой важности». «Экземпляр единственный».

— Читайте, — Серов положил документ на стол, разворачивая его к нам.

Мы склонились над столом, как заговорщики над картой. Текст был отпечатан на идеальной машинке, буквы четкие, черные, без единой помарки.

АКТ

Государственной комиссии по приемке атомно-промышленного комплекса «Свердловск-46»

Утвердить Программу физического пуска энергоблока №4 (реактор БН-800) с использованием автоматизированной системы управления «Симбиоз» (шифр ОГАС-Урал).

Начать процедуру вывода реактора на минимально контролируемый уровень мощности (МКУ).

Ответственность за ядерную безопасность возложить на директора АЭС т. Белозерова И. К.

Я пробежал глазами текст, ища главное. Подписи.

Внизу документа стояли автографы тех, кто держал в своих руках ядерный щит и энергетику страны.

Первая подпись была размашистой, сделанной фиолетовыми чернилами, с сильным нажимом.

Е. Славский.

Ефим Павлович Славский. Министр среднего машиностроения. Легендарный «Ефим Великий». Человек, который создал атомную бомбу и атомную энергетику СССР. Его виза была железобетонной гарантией. Если Славский разрешил — значит, технически это возможно и безопасно.

Ниже шла аккуратная, «профессорская» роспись.

А. Александров.

Президент Академии Наук СССР. Это был научный карт-бланш. Подтверждение того, что физика процесса просчитана и одобрена лучшими умами страны.

И третья виза. В углу, наискосок,