Оценщик проклятого хлама: Лавка на Мёртвой улице. - Евгений Ключников

— Нет.

— Или платить частями.

— Я вдова сборщика долгов, господин Грош. После его смерти ко мне пришли те, к кому он ходил при жизни. Не с соболезнованиями.

Саверий молчал.

Никон почувствовал, как внутри снова поднимается опасное желание вмешаться. После сапог оно уже стоило ему удара и штрафа. Сейчас могло стоить больше. Но молчать было трудно. Марена Фольц не просила вернуть мужа, не просила чудо, не просила наказать убийцу. Она просила не дать медальону однажды вывести её ночью к месту смерти. И если лавка откажет, она уйдёт с этим предметом домой. Или продаст кому-нибудь хуже. Или попытается снять порчу сама, по совету соседки, солью из кухни и ножом для хлеба.

— Можно не полную стабилизацию, — сказал Никон осторожно.

Саверий даже не повернулся. Только пальцы его на свёртке замерли.

— Правда?

— Временное ограничение голоса. На несколько ночей. И запрет на ночное открытие. Дешевле.

— Как любопытно. Ты уже составляешь сметы?

— Я предполагаю.

— Предполагай молча.

Марена посмотрела на Никона с надеждой. И это было хуже всего. Надежда клиента — опасный предмет. Её нельзя брать в руки без перчаток.

— Хозяин, — сказал Никон, выбирая каждое слово, — если она уйдёт с медальоном, риск выше. Если оставить в заклад, она может попытаться забрать. Если сделать временную печать, предмет вернётся на повторную работу. Это выгоднее, чем один отказ.

Саверий медленно повернул к нему голову.

В его глазах мелькнуло раздражение. Потом — расчёт. Потом нечто вроде злого одобрения, которое Никону уже начинало казаться худшей разновидностью похвалы.

— Ты быстро портишься, — сказал Грош. — Вчера спасал грузчика красивой истерикой, сегодня уже упаковываешь милосердие в рассрочку.

— Учусь у лучших.

— За это можно и ударить.

— Можно записать штраф. Удар ухудшит почерк.

Марена тихо, почти испуганно всхлипнула — то ли от напряжения, то ли от неожиданности. Саверий посмотрел на неё, потом на Никона, потом снова на свёрток.

— Временная печать, — сказал он. — Дешевле. Семь ночей без голоса, если не будете сами звать его. Без походов к складу, если не снимете ленту. На восьмую ночь вернётесь. Или раньше, если услышите стук изнутри медальона. Если начнёте видеть мужа в отражениях — не ждёте утра, приходите сразу. Если он попросит открыть дверь — не открываете. Если попросит крови — бросаете медальон в муку, не в соль, и бежите сюда. Поняли?

Марена кивнула.

— Мука? — не удержался Никон.

— Соль закрепляет границу. Мука глушит личный голос. Не всё лечится солью, долговой философ.

Никон запомнил. Не всё лечится солью.

Саверий работал быстро. Он не снимал порчу. Теперь Никон видел разницу. Для кольца мясника соль чернела, вытягивая вину на поверхность. Для медальона Грош сделал иначе: положил свёрток на круг из серого мела, поставил вокруг три капли воска, не замыкая их в полную печать, и проговорил несколько коротких фраз на языке, который Никон понимал только частично. В этих фразах не было изгнания. Были границы. Молчи до срока. Не тяни ногу. Не открывайся без руки. Не называй имя после полуночи. Не ищи кровь через вдову. Потом он провёл по чёрной ленте тонкой иглой, не прокалывая, а будто прочёсывая ткань, и лента на мгновение стала серой, словно в ней выгорела часть ночи.

Медальон тихо звякнул.

Марена вздрогнула.

— Всё?

— На семь ночей, — сказал Саверий. — Не больше. И это не очистка. Не путайте. Это повязка. Под ней гной никуда не исчезает.

Она заплатила почти всё, что было в кошеле. Несколько серебряных, медь, маленькое кольцо без камня. Саверий взял и кольцо, оценив его на глаз, но Никон заметил, что цену за работу всё равно снизил больше, чем мог бы. Не из доброты, сказал бы Грош. Из расчёта на возвращение клиентки. Из осторожности. Из желания не выпустить нестабильный медальон на улицу. Но факт оставался фактом: Марена ушла с временно запечатанным медальоном и инструкциями, а не с отказом и не с пустым кошелём за бессмысленное «очищение».

Перед уходом она остановилась у двери.

— Если найти убийцу, — спросила она, — он замолчит?

Саверий ответил не сразу.

— Возможно. Если источник привязки в незавершённом требовании. Но правда редко молчит сразу после того, как её нашли. Иногда она сначала кричит.

Марена кивнула, словно иного ответа не ждала, и вышла.

Колокольчик звякнул мягко. Дверь закрылась. Лавка снова наполнилась своим обычным полумраком, но Никону показалось, что после медальона в ней стало больше воздуха и меньше уверенности.

Саверий убирал инструменты молча.

Никон ждал. После сапог был удар. После медальона удар тоже был возможен — за вмешательство, за предложение временной печати, за слова при клиентке, за то, что он снова посмел думать вслух. Но Грош не торопился. Он протёр иглу, убрал воск, ссыпал остатки мела в отдельный мешочек, потом только повернулся.

— Что ты сегодня понял? — спросил он.

Этот вопрос уже становился привычным. И опасным.

Никон осторожно ответил:

— Что проклятие не всегда нужно снимать.

Саверий хмыкнул.

— Поздравляю. Ты добрался до мысли, которая убивает каждого третьего ученика оценщика.

— Почему?

— Потому что каждый первый ученик думает, что задача оценщика — найти проклятие. Каждый второй — что задача оценщика снять его. Каждый третий доживает до понимания, что задача оценщика — понять, зачем оно там. А потом часто умирает, потому что решает, будто понимания достаточно для безопасной работы.

Никон смотрел на прилавок, где ещё оставался слабый круг от мела.

— У медальона порча была защитной.

— Связующей, — поправил Саверий. — Защитной она стала случайно. Или от отчаяния. Не романтизируй дрянь. Эта вещь всё равно мучила женщину, тянула её к месту смерти и могла рано или поздно пустить остаток в её голову. Но да, если бы какой-нибудь храмовый чистюля снял всё белой солью и молитвой, вдова, скорее всего, через сутки разговаривала бы голосом мужа и искала нож.

— Значит, храмовые чистильщики опасны?

— Все опасны. Храмовые — когда уверены в правоте. Гильдейские — когда уверены в лицензии. Лавочники — когда уверены в прибыли. Долговые писари — когда внезапно уверены в совести.

— Вы продолжите припоминать мне сапоги?

— Пока не окупятся.

Никон почти улыбнулся, но не стал. Плечо ещё болело.

— Как понять, что проклятие держит что-то худшее?

— Никак, если ты дурак. Долго, дорого и не всегда, если не дурак.