Оценщик проклятого хлама: Лавка на Мёртвой улице. - Евгений Ключников

— Вы стали проницательны.

— Я стал стар.

— Старость не всегда приносит мудрость.

— А лицензия не всегда приносит талант, но вы же носите знак с уверенностью.

Никон понял, что Саверий намеренно раздражает проверяющего. Возможно, чтобы заставить его спешить. Возможно, чтобы скрыть собственное беспокойство. Возможно, просто потому, что не может иначе. Но каждое слово повышало риск. Луциан Верр не выглядел человеком, который забудет укол. Он выглядел человеком, который внесёт его в отчёт красивым почерком.

— Лавочную книгу, — повторил Верр.

Саверий кивнул Никону.

— Покажи господину оценщику записи. Аккуратно. Не капай чернилами на гильдейскую чистоту.

Никон развернул книгу к Верру и отодвинулся, оставляя место. Тот подошёл, склонился над страницами и начал читать. Читал быстро, но внимательно. Его взгляд скользил по строкам: часы вдовца, кольцо Ремма, сапоги с неизвестного умершего, медальон Фольц, зеркальце с отражением пустоты. Никон заметил, как Верр едва заметно задержался на нескольких записях. Особенно на медальоне. И на сапогах. И, что было хуже, на строке о кольце мясника.

— Почерк долгового писаря? — спросил он, не поднимая головы.

— Мой, господин, — ответил Никон.

Верр наконец посмотрел на него.

Этот взгляд был другим, чем у клиентов. Клиенты смотрели на Никона как на мебель, слугу, часть лавки, дешёвую прокладку между ними и Саверием. Верр смотрел как на ошибку в документе. Его взгляд не бил — измерял. Возраст, состояние, клеймо, руки, чернила, одежда, осанка, следы побоев, следы усталости. И где-то в конце этого беглого осмотра Никон почувствовал, как его уже поместили в категорию: долговой мальчишка, грамотный, физически слабый, социально ничтожный, юридически зависимый, потенциально удобный для давления.

— Долговой? — спросил Верр.

— До полного погашения обязательства, — с лёгкой улыбкой ответил Саверий. — Если господин оценщик желает пожертвовать на освобождение юного таланта, я не стану мешать проявлению гильдейского милосердия.

Верр даже не посмотрел на Гроша.

— Умеешь читать собственные записи, мальчик?

Слово «мальчик» прозвучало хуже, чем «долговой». Не потому что Никон не был молод. Потому что Верр говорил не о возрасте, а о праве быть взрослым.

— Умею, господин.

— Понимаешь, что пишешь?

— Достаточно для лавочной формы.

— Это не ответ.

Никон поднял глаза на него лишь на мгновение.

— Понимаю то, что велит записать хозяин лавки, господин.

Саверий не пошевелился, но Никон почти почувствовал его одобрение. Ответ был безопасным. Он признавал зависимость, не утверждал лишней компетенции и перекладывал ответственность за содержание записей на Саверия. Верр это тоже понял.

— Послушный, — сказал он.

— Дрессировка дешевле образования, — вставил Грош. — Хотя, как показывает Гильдия, не всегда менее эффективна.

Верр перелистнул страницу.

— Долговые мальчишки, как правило, не используют формулировку «остаточная вина» без подсказки.

Никон внутренне замер.

Вот оно.

Он вспомнил запись о кольце мясника. Саверий диктовал часть формулировки, но не всю. Тогда Никон ещё не понимал, насколько опасно писать слишком точно. Остаточная вина. Влечение к месту хранения. Очищение возможно при дополнительном выяснении обстоятельств. Для простого лавочного писаря это действительно звучало слишком хорошо.

Саверий ответил быстрее, чем Никон успел испугаться окончательно:

— Я иногда диктую умные слова, чтобы книга выглядела дороже. Клиенты редко читают, но я люблю уважать собственные записи.

— Ваша привычка уважать записи не распространяется на гильдейские правила.

— Они слишком редко уважают мои доходы.

Верр закрыл книгу.

— Журнал отдельного хранения.

Саверий достал тонкую книгу в тёмной обложке. Вот тут Никон напрягся сильнее. Он видел её редко. Не основная лавочная книга, а дополнительный журнал для вещей, которые не стоит держать на общих полках. Конечно, в нём не было всего. Саверий не был настолько глуп. Но достаточно, чтобы проверяющий нашёл пищу для штрафа.

Верр читал молча.

Никон старался не смотреть на его лицо, но всё равно видел. Гильдейский оценщик задержался на нескольких строках. Пальцем, чистым, с ухоженным ногтем, он коснулся записи о медальоне Фольц.

— Это где?

— У клиентки, — сказал Саверий. — Временная печать. Возврат через шесть ночей.

— Работы с нестабильными личными остатками требуют лицензии не ниже третьего храмового допуска.

— Я не проводил очищение. Только временное ограничение голоса и ночного хождения. С таким справится любая вдова, если у неё есть мука, свеча и достаточно отчаяния. Я, по крайней мере, сделал аккуратно.

— Вы признаёте работу с остатком?

— Я признаю работу с лентой, воском и клиентской истерикой. Остальное — ваше любимое слово «предположительно».

Верр перелистнул.

— Сапоги. Висельник. Дорога. Не носить.

— Куплены как обувь, временно изъяты из оборота.

— Почему?

— Не понравилось направление.

— Направление сапог?

— У каждой вещи есть направление, Луциан. Некоторые идут к деньгам, некоторые к беде, некоторые в отчёт Гильдии. Эти смотрели не туда.

Верр откинулся от книги.

— Я хочу осмотреть предметы.

— Разумеется. Никон, подай ключ от нижнего ящика. Нет, не этот, с оловянной меткой. И не тряси руками, гильдейские люди любят считать дрожь признаком вины.

Никон достал ключ. Руки действительно дрожали, но теперь не только от страха. Слишком много опасных вещей снова выходило на свет. Сапоги. Медальонная метка. Кольцо. Возможно, зеркальце. Каждое чтение рядом с Верром могло выдать его. Но не читать тоже было трудно: когда опасный предмет вытаскивают в присутствии человека, который уверен в себе больше, чем в предмете, мир словно сам требует смотреть.

Саверий выложил на прилавок несколько вещей, отделяя их друг от друга кругами соли и полосками серой ткани. Глиняный горшочек с кольцом Ремма, железная коробка с зеркальцем, сапоги висельника, футляр с иглой вдовьего подола и маленький свёрток с копией печати медальона Фольц. Клочок с именем Райнера Фалька, к счастью, остался в сейфе. Никон заметил, что Грош даже не приблизился к той полке.

Луциан Верр смотрел на предметы без страха.

Это было одновременно впечатляюще и глупо.

Он достал из внутреннего футляра тонкую белую пластину — не бумагу, не металл, что-то среднее, гладкое, с крошечными гильдейскими знаками по краю. Пластина, как подсказала память Никона, была пробником чистой пробы: реагировала на активную порчу, смертный след, незаконную привязку и некоторые виды одержимости. У официальных оценщиков были дорогие инструменты. Дорогие инструменты часто делают человека уверенным. Иногда слишком.

Верр начал с горшочка.

— Кольцо Ремма, — сказал он. — Откройте.

Саверий не двинулся.

— В журнале указано: активное, голодное, сосуд вины. Без подготовки не открывается.

— Я провожу проверку.

—