Барин в большом городе. Московские хлопоты. - Дмитрий Валерьевич Иванов

— Вторая глава в следующем месяце должна выйти, — сказал Пушкин и, глянув на меня, добавил: — А мне, признаться, у Алексея Воскресенского нравится: «Я вас любил: любовь ещё, быть может…». Скажу откровенно — я бы лучше не написал, — улыбнулся обкраденный мною поэт.

Ещё как бы написал! Именно ты это и написал бы!

Стыдно, конечно. Но внешне я, к счастью, не дрогнул. Разве что самую малость порозовел — да и то это можно списать на удовольствие от похвалы.

Стырённое у Пушкина «Я вас любил» я, помнится, читал только Ольге в имении да на заседании Общества русской словесности. И опубликовано оно, точно.

И, что особенно пикантно, сам Пушкин, выходит, его слышал. И ему понравилось. Вот уж ирония судьбы: автор в восторге от собственного произведения!

Как, впрочем, и помещик-миллионщик Черепанов — тот вообще расщедрился: и денег за стих отсыпал, и перстеньком одарил.

Вообще из опубликованного у меня от силы штук пять стишков. Зато одно — отрывок про Волгу, из Некрасова — в газетах мелькало аж трижды. Больше, кажется, только «Бородино» печаталось.

А недавно Полозков ещё и мои вирши, посвящённые его жене, опубликовал:

«Я не унижусь пред тобою». Так и напечатал — с пометкой: мол, посвящается моей супруге.

— Что-то, может, новое, господа поэты, зачтёте? — добродушно предложил Николай.

К этому я был не готов. Шёл на встречу, рассчитывая только помочь с подбором мелодии к своей песне — а тут, извольте, стихи подавай. И в голове, как назло, ни одной путной строчки.

Я с надеждой глянул на Пушкина.

Тот поднялся не спеша, постоял с минуту, очевидно подбирая строки, и начал:

Под небом голубым страны своей родной

Она томилась, увядала…

…

Увяла наконец, и верно надо мной

Младая тень уже летала;

Где муки, где любовь? Увы! в душе моей

Для бедной, легковерной тени,

Для сладкой памяти невозвратимых дней

Не нахожу ни слёз, ни пени.

— Это… про что? — спросил я, не сразу уловив смысл.

Слова красивые, звучат мягко… но мысль ускользает.

Пушкин посмотрел на меня без тени раздражения и ответил:

— О моей любви. Амалия Ризнич… Она в прошлом году умерла. Не публиковал ещё. Да и не знаю, буду ли — не всё ныне мне позволено печатать.

— Теперь я ваш личный цензор, так что творите смело, — заявил растроганный стихом Николай. — И, кстати, столицу вам отныне посещать дозволено.

Ах да… Пушкин же в ссылке. Сильно. Мне, к слову, личного цензора не предложили.

— Благодарю, государь. Это весьма кстати — соскучился я по живой жизни, — склонил голову Пушкин, не вставая.

Я тоже решил не отмалчиваться:

— А мне Москва больше по сердцу. Кто в Москве не бывал — красоты не видал.

Беседовали недолго. Меня расспросили о планах и велели сегодня же напеть — или на гитаре наиграть — мелодию для «Трёх белых коней».

А вот Пушкину вдруг задали весьма острый вопрос: где бы он был четырнадцатого декабря?

— Возможно, оказался бы со своими друзьями, — тихо ответил Александр Сергеевич.

— Ну что ж… хвалю за честность, — неожиданно одобрил император.

Выходим мы, что называется, окрылённые.

Пушкин — тем, что с него, по сути, опала снята, а я — знакомством с его кудрявой головой.

— Право, хотел иной стих прочесть, — делится он по дороге, явно ещё под впечатлением. — На языке вертелся… Мой ответ Вяземскому — на его «Море».

— Не слыхал, — честно признаюсь я.

— Так никто и не слыхал, — усмехнулся он. — Вот извольте…

И, не сбавляя шага, на ходу начал:

Так море, древний душегубец,

Воспламеняет гений твой?

Ты славишь лирой золотой

Нептуна грозного трезубец.

Не славь его. В наш гнусный век

Седой Нептун земли союзник.

На всех стихиях человек —

Тиран, предатель или узник!

— Гнусный век? — не удержался я. — Эх, Саша… — а мы с ним уже на «ты», причём по инициативе самого поэта, простого в общении, — мало ты, брат, знаешь о гнусностях. Да наша империя — одна из самых честных, — с жаром начал я, сам удивляясь, с чего вдруг взялся его переубеждать.

Пушкин посмотрел на меня внимательно — и с каким-то тихим упрямством ответил:

— Повод частный был. Тургенева англичане выдали… везли морем. Да только стих не об одном море вышел. И век наш… не из лучших. Свободы много на словах, а на деле — каждый либо давит, либо сам под гнётом ходит.

Тургенев? Это не тот ли… Нет, тот позже будет. Однофамилец, наверное…

— Вильгельму срок смягчили — до пятнадцати лет, а Пущину смертную казнь заменили вечной каторгой, — почти шёпотом добавил Пушкин, и я увидел, как он взволнован.

Вона какие мысли в его кудрявой голове бродят… Чистой воды революционер. Впрочем, время нынче такое — модно быть вольнодумцем. Или хотя бы слыть им.

Я этих настроений не разделяю. Но и переубеждать никого не собираюсь, а тем более что-либо тут менять… даже если и смогу. Плевать мне на все эти разговоры о свободе. В прежней жизни я уже наелся всяких «перемен к лучшему» — до икоты. Хочется просто жить, а не бороться за какую-то идею.

Это, конечно, рассуждения пожившего циника Германа Карловича. А молодой Пушкин ещё искренне верит в лучшее для своей страны.

— Людей, конечно, жаль, — дипломатично сказал я.

И имел в виду прежде всего тех солдат, которых погнали под пули командиры, сами толком не знавшие, чего хотят.

— Я, Алексей, рад знакомству с тобой, — вдруг широко улыбнулся Александр и по-дружески хлопнул меня по плечу. — Не пропустить ли нам по кружечке? У меня вечером визит к Соболевским, да в салон к Зинаиде Волконской звали.

— Как? Позволь… а я как раз туда и направляюсь, — остановился я. — Говорят, там можно господина Верстовского застать.

И показываю Пушкину бумагу — для этого самого композитора.

Когда мы выходили, лакей сунул мне её — мол, для музыки поезжайте туда-то и туда-то, на Тверскую.

— Вот это неожиданность! — оживился Пушкин. — А поедем вместе! Где твой слуга-балалаечник?

— Гитарист он, — поправил я и кивнул в сторону. — Вон моя карета стоит.

Пушкин оглядел её с явным скепсисом, словно