Барин в большом городе. Московские хлопоты. - Дмитрий Валерьевич Иванов

Как по мне — это жетон, а не медаль. Но цену ему я понимаю. Впрочем, за совет благодарю.

Показываю лампу — ту самую, красивую и дорогую. Запас керосина у меня с собой: мой «придворный химик» гонит его постоянно — надо же накопить прежде, чем в продажу пускать.

— Ай, хорошо… и ярко горит! — одобряет Полозков. — Как назвали сию смесь? Лампы такие у меня тоже имеются — можно ли в них её заливать?

Но не всё было так просто. Фитиль, стеклянные абажуры, подачу топлива снизу — это мы с Евстигнеем трогать не стали. А вот у нынешней лампы Арганда фитиль рассчитан на густое масло. Наш же керосин жиже — может переливаться, давать нестабильное пламя и прочие радости.

Пришлось подбирать другой фитиль. Я припомнил, какой был в керосинке: плоская хлопковая лента. Пробовали было толстую — коптила. Тонкую — давала слабое, дёрганое пламя. Да и горелка… с ней тоже пришлось повозиться.

Короче, намучились мы с Евстигнеем изрядно, но своего всё-таки добились.

— Теперь по поводу встречи с императором… — переходит к главному Полозков. — Пока всё сделал правильно. Но коли вновь призовут — будь готов: трезв, одет по случаю, и подарков государю не носи помимо его канцелярии. Раз велено что принести — подай по всей форме. Научу сейчас.

Сидим, беседуем, и я спохватываюсь: надо бы и про графа Шереметева разузнать.

— Вот как? — удивляется Полозков. — Это тебе, считай, повезло, что у него напротив твоего дома каретный двор. То, что услугу оказал, — молодец. А что ничего за то не попросил — вдвойне молодец.

— А что-нибудь про графа мне расскажете? Какие у него увлечения, кто в друзьях?

— Конечно, — охотно соглашается Александр Владимирович. — Родителей у него нет: матушка родами умерла, а отец… да перед войной с французом, года за три, богу душу отдал. Воспитывался при домашнем учителе да подруге матери — тоже, между прочим, крепостной актрисе.

— Богат? Как сказать… — продолжает Полозков, хмыкнув. — Да одних душ у него полтораста тысяч. Миллиона два в год имеет, серебром. Странноприимный дом в Москве содержит… Живёт пока в Кускове, а в столице у него, кажется, Фонтанный дом, если не путаю… Слыхал ещё, за Софьей Урусовой, первой красавицей Москвы, ухаживает…

Он на мгновение умолкает, пытаясь припомнить что-нибудь ещё, и добавляет:

— Знаю, отличился Дмитрий при подавлении декабристов-бунтовщиков — и царь это отметил.

— А человек он каков? — уточняю я. — Мне показался весьма скромным.

— Так и есть, — кивает Полозков. — Любит церковное пение, да и прочими искусствами не брезгует: художников привечает, композиторов. И с Пушкиным, тем же, знакомство водит.

Он чуть усмехается:

— А друзей у него много… и кавалергарды из полка, и приживалки всякие, что деньги из него тянут. Не будь граф столь богат — давно бы по миру пошёл.

Короче, мой новый знакомец, граф Шереметев, — религиозен, скромен, всерьёз увлекается музыкой и изобразительным искусством, да ещё и ближнему помочь готов. Вот главное, что я вынес из рассказа Александра Владимировича.

— Жрать охота, аж в животе бурчит, — негромко ворчит Тимоха, который так и просидел всё это время в карете, не решаясь выйти во двор — не дай бог свидетели его давешнего конфуза найдутся.

— Меня покормили, так что терпи, — усмехаюсь я над редкой фобией приятеля.

Едем. Карета привычно громыхает, а я поглядываю в окно…

— Стой! Сбегай, купи «Ведомости»… да и ещё чего-нибудь прихвати, — завидев газетчика, засылаю гонца.

Не хватает мне здесь информации — мозг, понимаешь ли, страдает.

— Есть возможность купить кучера — надёжного и трезвого, — кричу я в окошко Тимохе, листая газету и читая объявления.

— Баб лучше, — хмуро отзывается тот.

— Ну… в этой газете ничего интересного. Разве что сапожник, двадцати двух лет, и жена его — прачка… Хотя вот: три девушки пятнадцати–семнадцати лет, всякому рукоделью обучены, кошельки с вензелями вяжут… Одна на гуслях играет!.. Кстати, а ты на гитаре «Три белых коня» из фильма сможешь сбацать? Или там духовые нужны?

— На гитаре можно и «коней», и «Мурку», — отвечает Тимоха. — Духовые там — для зимнего антуража. С губной гармошкой, кстати, тоже можно. А почему спросил?

— Да царь-император попросил песню для своей дочки придумать… Я вот эту припомнил. Обещал ещё раз меня позвать — чтобы музыку подобрать.

— Так записана у нас она, давно уже… А возьми меня с собой? Я и сыграю.

— Да как ты себе это представляешь? Позвали меня одного — а я приду с крепостным? Там же на постах проверяют, и не раз.

— Ладно… подожду у Кремля. Если вдруг понадоблюсь.

— Хм… давай-ка правь к во-о-он тем рядам, — приказываю я, когда мы проезжаем мимо Китай-города. — Обновку тебе покупать будем.

Лавка, куда мы зашли, оказалась специфической. «Секонд-хенд» в будущем будет называться такой тип заведений. Ну, или комиссионка — если по-простому.

— Кафтан с дырой… да тут всё такое! — брезгливо разглядывает вещи Тимоха.

— У нас всё приличное — господа сдают, почти не ношенное. А дыра что ж… заштопать можно, — возражает продавец.

— Да? Может, его с покойника сняли? — не уступаю я, вертя кафтан в руках. — Вон дыра — аккурат там, где сердце. Саблей, что ли, ткнули? Для шпаги больно велика…

Цену сбить — дело святое. Тем более кафтан и впрямь хорош: сам бы такой носил, да не по размеру. Тимохе же — в самый раз.

— А вот сапоги добротные, не желаете ли? Кожа добрая, яловая. Не треснута, — нахваливает продавец следующий товар.

Сапоги высокие, когда-то чёрные, теперь с сероватым отливом. На сгибах, конечно, морщины, но не сквозные. Носы — самый чуток сбиты.

Тимоха берёт один, мнёт голенище, пальцем давит на подошву и со знанием дела спрашивает:

— Подошва меняна?

— А как же, — отвечает продавец. — На прошлой неделе подбили. Гляди — двойная, на гвозде.

И в самом деле — шляпки гвоздей свежие.

— Чьи были? — спрашиваю и я.

— А кто ж теперь знает? Из хорошего дома вышли, не с помойки.

Ну, не ворованные — и то хорошо.

— Смазывай салом,