Барин в большом городе. Московские хлопоты. - Дмитрий Валерьевич Иванов

Уставший, но довольный, следующий вечер я встретил в одиночестве. Рабочие, наконец, закончили утепление верхнего этажа, а я самолично собрал урожай картофеля. Вышло немного, да и мелкая она — но пару мешков в погреб всё же засыпал.

Из прочего у меня в огороде редис рос да лук. Капусту трогать не стал — холодов пока нет, пусть ещё в земле посидит, жирку нагуляет. Из ягоды имелись жимолость, малина, слива — всё уже прибрано.

А… яблонька ещё есть. Висят на ней плоды — неказистые, зато вполне приличные на вкус.

Днём заглядывал квартальный надзиратель — Иван Дмитриевич. Сунул служивому в карман полтинник — за будущее усердие, так сказать. Пусть приглядывает за домом, особливо когда меня нет. Замки, конечно, имеются… да только и умельцы в городе по замкам, уверен, тоже не перевелись.

Сижу, наворачиваю жареную картошечку с репчатым лучком, запивая всё это дело тёплым квасом. Ледника-то у меня нет. Был, но при ремонте погреба весь лед растаял. А ведь, говорят, доживал до первых заморозков — считай, почти круглогодичный холодильник.

Почему не пиво или вино? Да не хочу! И так в последнее время зачастил… Вернее, не то чтобы напиваюсь — пью понемногу, но часто. А это, если подумать, ещё коварнее выходит.

Да и Лёшкины гены во мне… сопьюсь за милую душу — и глазом моргнуть не успею.

Раньше по вечерам, как стемнеет — скука смертная. А с новым керосином жизнь заиграла: светло и даже как-то веселее стало. Сижу, читаю газеты — благо в теперешней Москве их немало.

Заказал уже два десятка ламп, да со Стёпой решили прикупить ещё одну бочку белой нефти. Деньги теперь на это имеются — от пошлины-то нас освободили.

Поставщик императорского двора — это, конечно, почётно… Только вот сколько там у меня этого товара купят? Вот бы к армейским поставкам прибиться — там уж обороты другие. Конечно, можно обратиться к новым знакомым — к тому же Полозкову или богатею Мишину. Да только ломает меня: просить я не люблю.

Тут мне на глаза попадается стихотворение Пушкина в альманахе «Урания». Свежее издание — сего года.

Читаю:

Движенья нет, сказал мудрец брадатый.

Другой смолчал и стал пред ним ходить.

Сильнее бы не мог он возразить;

Хвалили все ответ замысловатый.

Но, господа, забавный случай сей

Другой пример на память мне приводит:

Ведь каждый день пред нами солнце ходит,

Однако ж прав упрямый Галилей.

Покатал в голове… Замечательно! Листаю журнальчик дальше — и вдруг: А. А. Воскресенский. «Бородино».

Вот это номер. Это как же — без моего согласия? Или тут нынче так принято? А гонорар, простите, где?

Хм… издаёт некий Михаил Погодин. И где мне его искать? Типография — это, конечно, хорошо, да только он же там не сидит круглосуточно.

Нет, я не хотел подобно Остапу Бендеру завалиться в редакцию и требовать опровержения: мол, это не он отделался легким испугом, а лошадь. Да и, честно говоря, лестно печататься в одном журнале с самим Пушкиным. Но всё же порядок есть порядок!

Отложив «Уранию», берусь за другое издание — «Альманах на 1826 год для приезжающих в Москву».

Книга, по сути, набита всякой статистикой, но я неожиданно увлёкся. Оказывается, по состоянию на 1826 год в Москве числится 239 383 жителя, 11 387 жилых домов, 8 688 лавок, 456 фабрик, 300 церквей, 257 трактиров и 173 общественных здания.

Ничего себе… Не город, а муравейник какой-то. И ведь всё это — без разметки на дорогах, светофоров и регулировщиков.

Впрочем, не сказать, чтобы на улицах полный хаос — городовые за порядком следят весьма исправно.

В разделе о развлечениях тоже занятно: зимние конные бега по замёрзшей Москве-реке, народные гуляния… А ещё перечислены известные рестораны и кофейни.

Вот это уже ближе к телу, как говорили Остап Бендер с Мопассаном. Где поесть, где выпить — это по-настоящему ценная информация.

Дальше читаю с особым интересом. Правда, названия некоторых улиц мне ни о чём не говорят — то ли позже их переименуют, то ли я сам в будущем столицу знал так себе. Ну да ничего. Куплю карту города — и тогда уже вдумчиво пройдусь по приглянувшимся заведениям.

Вот, к примеру, трактир «На дне»… К произведению Горького он, разумеется, никакого отношения не имеет, но всё же любопытно там побывать.

Кстати, о Горьком… А может, чем чёрт не шутит, и прозу начать писать? Прозы-то я в своё время перечитал куда больше, чем стихов. Помню многое — но ведь это всё одни сюжеты. А вот так, чтобы красиво, с душой написать, пожалуй, не выйдет. Тут талант особый нужен….

А вот, скажем, издать путеводитель по питейным заведениям — это уже идея стоящая. Или даже по всем трактирам города… Что-то вроде Мишлена, только по-нашему.

Ещё в альманахе был ряд гравированных изображений — восстановленных после пожара объектов: Оружейной палаты, дома Пашкова, университетского корпуса, Большого театра и Голицынской больницы. Интересное издание, в общем.

Так-с… что там у нас из прессы ещё осталось? Питерский журнал «Благонамеренный» за июнь.

Журнал, как следует из устава, является печатным изданием «Вольного общества любителей российской словесности, наук и художеств».

Это что ещё за общество такое? Может, вступить? Ну, нет… название какое-то больно уж подозрительное — «вольное». Это что ж выходит — что хотят, то и пишут? Без цензуры?

Впрочем, ничего предосудительного в журнале нет. Основу составляют театральные рецензии, фельетоны, статьи о быте, сведения о благотворительности и, отчасти, произведения самих членов Общества.

А вот «Московский телеграф», где, по словам Пушкина, будет печататься вторая глава «Евгения Онегина», раздобыть мне не удалось.

Там же, кажется, должен выйти и стих «Граф Нулин». Его я, признаться, вовсе не помню… Видимо, в школьную программу он не входил.

Гашу лампы и засыпаю.

Утром неожиданно просыпаюсь бодрым — энергия так и прёт. Несмотря на мелкий моросящий дождик, решаю выйти прогуляться.

Закрываю ворота на задвижку изнутри, на калитку вешаю замок — и выхожу на сырую мостовую Никольской.

Вот две девочки из благородных куда-то спешат под присмотром служанки, вот отставник-ветеран ковыляет по своим делам, вот дворник, не обращая внимания на непогоду, метёт улицу. Мимо, скрипя колёсами, проехала крестьянская подвода с сеном.

Мысли невольно возвращаются к моему имению. Как там оно? Как Тимоха?

Но возвращаться к прежней деревенской жизни не тянет — тут всё живее, веселее… хоть и хлопот больше.

Беда только одна — ухаживать за мной некому…

—