Барин в большом городе. Московские хлопоты. - Дмитрий Валерьевич Иванов

Немолодая, дородная и некрасивая баба, уперев руки в толстые бока, с каким-то даже наслаждением выгоняла девицу из лавки. Лавка, к слову, книжная — таких тут, на Никольской, немало.

— А расчёт-то как же, матушка? Помилуйте… не крутила я, сам он ко мне приставал! — с обидой отвечала девица, стоя ко мне спиной; возраста её я так и не разобрал.

— Вот тебе расчёт! — окрысилась та, показывая дулю, больше похожую на сжатый кулак. — Много ли ты там наработала?

— Вещи-то хоть отдайте! Не по-людски это… — всхлипнула девица, мотнув тяжёлой русой косой.

Немногочисленные, по причине раннего утра, прохожие откровенно получали удовольствие от зрелища, а пикантные подробности происходящего некоторых — вроде того купчины в синем, небогатом кафтане (не иначе как купец третьей гильдии) — и вовсе приводили в восторг.

А я наконец разглядел довольно милое личико разлучницы. Кобелиная сущность Алексея Алексеевича во мне тут же взыграла, и я, против воли, поинтересовался:

— Вижу, место потеряли? А у меня как раз вакансия — требуется кухарка-домоправительница.

— Что? Вы кто, сударь?

— Помещик и поэт Алексей Воскресенский, — представился я, не без интереса разглядывая высокую, крутобёдрую девицу.

Ясно, отчего к ней муж той толстухи подкатывал…

— Нет, сударь, — покачала она головой. — Слишком вы молоды… и взгляд у вас какой-то… хищный. Работала я уже у одного поэта — еле ноги унесла. И тот тоже не заплатил. Не везёт мне, видно, с такими господами.

— Ну что ж… неволить не стану. За пять рублей в месяц найду кого-нибудь, кто будет днём приходить да за домом приглядывать, — рассудок взрослого, пожившего человека наконец взял верх над горячностью реципиента.

Я уже было повернулся уходить, как за спиной раздалось поспешное:

— Постойте, сударь! Это вы ассигнациями платить изволите или серебром? И жить у вас, стало быть, не надобно? А я и готовить умею, и работы никакой не боюсь. Ежели обижать не станете…

— На! — на улицу вылетел узелок, и распахнувшаяся дверь книжной лавки тут же с грохотом захлопнулась.

Девица заметалась: то ли узелок свой подхватить, то ли за мной бежать. Пришлось остановиться и дать красотке шанс.

— Живу я тут, с маменькой рядом… делать всё умею… Гульнара меня зовут, — затараторила она обрадованно.

— Татарка, что ли?

— По батюшке покойному.

— А лет тебе сколько?

— Шестнадцать уж минуло!

Чёрт… ребёнок совсем. И на кой-мне такой соблазн перед глазами?

Пять рублей я предложил не случайно: Лиза, уходя, советовала одну свою знакомую — я даже подумывал её разыскать. Пять-шесть рублей серебром нынче вполне прилично для приходящей кухарки-экономки.

Часто ведь и натурой добавляют: чай, остатки со стола, старое платье, дрова на зиму… да и к праздникам какие-нибудь подарки.

Так что расценки местные я знаю — не с потолка беру.

Глава 19

Глава 19

Гульнара пришла даже не на следующий день, а после воскресной службы 11-го. В церковь в этот день я не пошёл, зато был там в четверг, когда праздновали Рождество Богородицы. По-нынешнему это выходной, или как тут принято говорить — «неприсутственный день».

Всенощное бдение я, понятное дело, тоже пропустил — чё я, совсем сдурел, что ли? А вот утреню с полиелеем (слово-то какое мудрёное) всё-таки посетил. И литургию отстоял тоже.

В этот день полагается ставить свечу Богородице и просить у неё заступничества. Мне такое покровительство лишним не будет, так что молился я вполне искренне. Заметил даже, как батюшка одобрительно косился в мою сторону.

А ещё купил особые «рождественские» хлеба — круглые, румяные, с выдавленными на тесте буквами «Р» и «Б». Сначала подумал — реклама булочной или инициалы какого-нибудь местного пекаря. Потом дошло: «Рождество Богородицы».

Полагалось бы в этот день семьёй обедать — да нет у меня семьи-то. Даже Тимоха — и тот укатил к своим.

Вместо родни после обеда заявились соседи и торжественно вручили мне такие же караваи с буквами «Р» и «Б». Тут, оказывается, в этот праздник принято ходить в гости, особенно навещать молодых супругов — хозяйство смотреть да советы раздавать. Короче, совать нос в чужую жизнь под благочестивым предлогом. Страна Советов, ей-богу.

Открываю ворота, предварительно глянув в щёлку в заборе. Не то чтобы я трус, но сейчас в доме один, и осторожность в таком положении — не трусость, а инстинкт самосохранения.

Тем более в городе. В деревне хоть понятно, кто идёт: поле, забор, собака заранее облает. А здесь — улица, народ, и поди разбери с первого взгляда, кто по делу пришёл, а кто со злым умыслом.

— А у вас тут мусорно. Видать, давно дом без женской руки, — раскритиковала гостья моё хозяйство.

— Так затем и хочу тебя нанять, — принимаю я справедливую критику.

— А что же вы, барин, один живёте? — интересуется девица.

— Не один. С крепостным своим. Он у меня и конюх, и кучер… да только нынче в имение по срочной надобности уехал.

Кстати, засранец и правда там засиделся. Пора бы уже возвращаться. Я даже не за вексель беспокоюсь — бумага именная, никуда не денется. За человека тревожно. Как-никак, единственный здесь надёжный товарищ.

— Так у вас и лошади имеются? Верно, в сарае, во дворе стоят?

— Нет, напротив — в каретном дворе.

— То имущество первого богатея на всей Руси, — с важностью сообщила моя будущая прислужница то, что я и так знал.

Наблюдаю за девушкой и ловлю себя на мысли, что есть в ней какая-то недосказанность. Слишком уж внимательно она осматривала мою барскую комнату. А вот второй этаж её почти не заинтересовал, хоть она туда и поднялась. И на кухню — своё, между прочим, главное рабочее место — толком даже не взглянула. А ну как посуды какой не хватает? Или печь дымит? Мужик ведь один живёт, без хозяйки, а ей тут кашеварить.

К Тимохиной комнате и вовсе подходить не стала, едва узнала, что там конюх обитает. Только носик свой поморщила.

И сама девица выглядит взрослее своих лет. Я понимаю — жизнь в нынешние времена женщин не балует. Но в городе полно ухоженных мещанок, купчих и даже простых горожанок, которые смотрятся моложе. А эта — наоборот.