Барин в большом городе. Московские хлопоты. - Дмитрий Валерьевич Иванов

— Уехать мне надобно… по делам в Тулу…

— На богомолье, не иначе? — хмыкнул я.

— Неважно то, — уклончиво ответила Полина. — Мне бы вещи свои где оставить… да и двадцатого числа должок обещались вернуть. А поручить такое дело, кроме тебя, и некому.

Она заметила, что особого восторга её просьба у меня не вызывает, и торопливо добавила:

— Вещей у меня немного…

Ну вещи — ладно. Три узла да перина, переживу. Не ворованные же… наверное. Да почти уверен.

А вот тащиться чёрт знает куда — может, и вовсе в какие-нибудь московские трущобы, — искать там некоего Владимира Георгиевича, забирать у него двести рублей серебром да возвращать взамен заложенный обеденный сервиз на двенадцать персон мне совсем не улыбалось. Ладно ещё, если Тимоха к тому времени вернётся — тогда хоть на своей карете поедем.

И всё же заниматься ростовщичеством дворянину как-то не к лицу. Я даже не за честь свою переживаю — просто что-то внутри неприятно царапало. Будто ангел-хранитель наклонился к самому уху и тихонько прошептал: «Рискованно это, Лёшка…»

— А Ирен что ж не попросишь? — не спешу соглашаться я.

— Да в ссоре мы нонче, — кривится сестрица. — И уехала она к тому же.

— Ну, хорошо. Хоть и не по нраву мне, что ты меня в свои дела впутываешь. Привози к вечеру узлы свои… да сервиз этот. Надеюсь, не ворованный?

— Да господь с тобой, братец! Ты ж меня знаешь! — Полина перекрестилась с таким жаром, будто в церкви на исповеди стояла.

«Вот именно что знаю», — усмехнулся я про себя.

Вещи Полина привезла уже под вечер, на извозчике. Быстро перетаскали в дом узлы да перину. Прощаясь со мной, сестрица даже всплакнула.

— В октябре уж непременно вернусь… и сразу к тебе! — пообещала она, промокая глаза платочком.

Вот ведь радость-то какая. Будет кому мне нервы трепать и дальше.

А на следующий день, ближе к вечеру, наконец вернулся мой Тимоха! Да таким гоголем прибыл: кафтан новый, не тот, в котором уезжал; сапоги, сдаётся мне, тоже другие; а на голове… шляпа. Ему бы ещё трость да белые перчатки — и будет если не барин, то слуга весьма благородных господ.

Но главное — приехал он на пролётке!

Лёгкая, удобная, с местом для кучера спереди и двумя сиденьями позади. Даже тент имеется — от дождя и прочих небесных напастей. И, что особенно важно, пролётка на рессорах! Это тебе не деревенская телега, где после каждой колдобины подпрыгиваешь да зубами клацаешь.

Но и это не главное. Главное — пролётка эта наша. Как и серый в яблоках конь, важно переступавший копытами у ворот.

— Чудо как хороша кабриолетка! Ход мягкий — сам опробовал. Потому и запоздал маленько. Ну как такую вещь бросишь?

— Заходи уж, рассказывай, — хлопаю я по плечу франта, который сейчас крепостным совсем не выглядит. Дворянином, правда, тоже — больно уж мордень у Тимохи плутоватая.

Вексель он привёз — и ровно на шесть двести, как договаривались… Но оказалось, что в ходе ревизии обнаружилось, что покупатель-то меня слегка облапошил.

— Поначалу купчина в гнев кинулся, — с явным удовольствием рассказывает Тимоха. — Да я загодя с Ермолаем потолковал, расчёты сверили… ну и прижали его с двух сторон.

— И?

— А что «и»? — расплылся Тимоха в довольной улыбке. — Вот и вышел приварок сверху.

В счёт этого самого «приварка» купец и отдал пролётку с конём. Да ещё и сбрую в придачу. А хорошая сбруя — это все тридцать, а то и сорок рублей серебром.

— Лошадь под кабриолетку, он сказывал, взял за сто семьдесят серебром. Сам видишь — гнедая, сухая, с ровной рысью. Не гвардейская, конечно, красавица, но такая, что и у подъезда благородных господ остановиться не стыдно будет.

— Да куда нам ставить-то её? В сарай наш и две нынешние еле входят. Хорошо ещё граф Шереметев человек щедрый — дозволил экипаж через дорогу держать.

— Так пролётка много места не займёт, — тут же возразил Тимоха, видать, уже обдумавший этот вопрос по дороге. — Пусть во дворе стоит, а карету только для дальних поездок брать будем. Моргун — это кличка коня — смирный, не балует. Сарай же у нас тёплый, там и зимой держать можно.

— Ну и сколько ты в итоге выторговал? — решил я пока не спорить. В конце концов, одного коня при нужде и продать можно.

— А вот считай сам. Моргун со сбруей — двести десять…

В общем, если купчина не соврал, то небольшая рессорная пролётка обошлась ему примерно в двести двадцать рублей серебром. Без гербов и лишней позолоты, зато с хорошей кожей, складным верхом и мягким ходом. Ну и ещё семьдесят рублей он сверху наличными отдал.

Итого выходило не шесть двести, а все шесть семьсот.

— Можно было, конечно, ещё малость дожать, — рассуждал Тимоха. — Да с купцами так нельзя. Отношения испортить легко, а потом бегай, нового покупателя ищи. А этот, похоже, и на будущий урожай согласен.

— Я на двадцатку приоделся да полтинник в селе оставил. Сам понимаешь — расходы… Кстати, Матрёна тебе припасов передала, сказала — скучает.

— А сын-то как? — спохватился я. Спросил, впрочем, без особой тревоги. Выжил — хорошо, а нет… времена нынче такие.

— Богатырь! — расплылся Тимоха в счастливой улыбке. — В честь тебя Лёшкой нарекли. Крестили чин по чину, жаль без тебя, ну и погуляли потом на славу. Моя-то дурёха гостинцам городским дюже рада была. А я ей ещё и от своих денег отщипнул. Говорит, молока у ней мало, да кормилицу уже сыскала — теперь будет чем платить.

Тимоха с довольным видом выкладывает на стол свёрток писем.

— В общем, дела все сладил. Вот — от старосты, от Матрёны… не сама, понятно, писала. От Пелетиной ещё да от Германа записка. А я с дороги страсть как в баньку хочу.

— А нас ведь тут ограбить хотели! — сразу Тимоху я не отпускаю. Чего там письма — и так примерно ясно, кто что написал. А вот озаботить приятеля стоит. Одна голова хорошо, а две — всё ж побольше будет. Пускай тоже думает, как подобных ситуёвин впредь избежать.

—